Город расступался неохотно — сперва каменные фасады центра, потом одноэтажные окраины с палисадниками, потом акации в белом весеннем цвету вдоль обочины, а дальше и вовсе — степь: вспаханные поля, редкие хутора, пирамидальные тополя вдоль шляха, вытянувшиеся, как на поверке.

При очередном упоминании «дєвчат» рука сама потянулась к нагрудному карману гимнастерки, где со вчерашнего дня лежал сложенный вчетверо листок. Карандашные строчки, лёгкие, летящие, — почерк человека, привыкшего к линиям. Зоя Тихославская, кинофабрика, отдел декораций….

Катер, огни Одессы над тёмной водой, патефон и протяжное про кочегара, что умер в чужом море. Голубые глаза, разглядывавшие меня в упор, спокойно и без жеманства. Двор под фонарём, Гриша-биндюжник, обиженно хлопнувший ставень тёти Ады, которая хотела «продолжение банкета». И Зоя, присевшая на приступок, торопливо пишущая на коленке, — будто боялась передумать.

Полуторку тряхнуло на ухабе, ящик между ног качнулся, и я вернулся обратно к дороге, к границе, к новому взводу…

* * *

Петро оказался болтушкой, я и поддакивать перестал, только мычал в нужных местах да изредка подкидывал вопрос, направляя этот мутный поток суржика в нужное мне русло. Потому что про полк, куда я ехал, я не знал ровным счётом ничего, а лучшего источника, чем трепливый водитель, ещё поискать. Штабные цедят каждое слово кося глаз на особиста, а красноармеец Колыванов сыпал без цензуры, и к концу первого часа дороги я знал о своём новом месте службы больше, чем из любой сводки.

Полк, к которому был приписан мой взвод, оказался Кировским — и таким стал недавно. Раньше ходил просто номерным, а как в декабре в Смольном застрелили Кирова, так имя и присвоили, за заслуги. Теперь он «именной», гордиться велено, ну красноармейцы и гордятся, а куда деваться. Даже в ленинской комнате сделали отдельную стенгазету про главу Ленинграда. Петро ходил, читал, проникся. А я проникся тем, как раскрывается игра. Бери нужного непися, поддакивай ему и экономь на трудоднях Тиму. Очень полезный навык для геймера!

Полк был кадровый, полнокровный — не то что тыловые, где на роту два бойца да писарь. Три стрелковых батальона, в каждом по три роты, а к ним, как водится, отдельный взвод пулеметчиков со своими «максимами» — гроза учений. Была полковая батарея — короткоствольные пушчонки на конной тяге, «полковушки», которыми артиллеристы форсили перед пехотой. Петро вспомнил команду связи с катушками да телефонами, конных разведчиков — лихой народ, гарцевали по гарнизону, задирали нос. Ну и сапёры куда я был приписан. Именно там находился мой секретный взвод. Были еще полковая школа, где из грамотных бойцов ковали младших командиров; и весь неизбежный тыл — кухни, обоз, лазарет, библиотека, склады…

Все подразделения базировались в Тирасполе, на окраине города, в «Красных казармах» — бывшей царской военной слободе. Плюс рядом были доты и дзоты укрепрайона, которые в ходе учений полк быстро должен был занять и отразить атаку подлого румына. Ну это было в сценариях тех учений, в которых участвовал Петро. Понятно, что другой конвертик в штабе, где полк, не обороняется, а наступает через Днестр в Румынию — никому не показывали.

Про командование Колыванов говорил с той смесью страха и любви, какая бывает у солдата к хорошему, но крутому начальству. Комполка, Олейников — из старых, ещё Гражданскую прошёл, мужик, по словам Петро, справедливый, но лютый: голос не повышает, а провинившийся сам бледнеет и падает в обморок.