Петро потянул носом, покосился на солнце, потом на меня.

— Товарищу командире, а шо, як станемо? Полудень, отам, за поворотом, верби над водою, тинь. Перекусимо трохи, коня железного остудимо. Га?

Я и сам был не прочь. Кости ныли от тряски, гимнастёрка прилипла к спине, а ящик радиостанции, который я всю дорогу придерживал между колен, уже порядком надоел своими пинками.

— Становись, — сказал я. — Только сначала глянем там все. Мало ли что…

— Та кому вона тут здались, — беззаботно отозвался Петро, сворачивая с дороги к купе старых верб, склонившихся над мелкой протокой. — Тут людей на версту нема.

Он заглушил мотор. Сразу навалилась тишина — плотная, звенящая, какая бывает только в степи в полдень: стрёкот кузнечиков, плеск воды в камышах, где-то далеко — колокольчик отбившейся коровы. Петро выволок из-под сиденья узелок, развернул на подножке: краюха хлеба, шматок сала в тряпице, пучок зелёного лука, пара варёных яиц, круто посоленных. Я достал свой сухой паёк, выданный в штабе, — консервы, галеты. Сложили всё вместе, по-солдатски, в общий кон. Пили воду из фляжки Петро, своей я не обзавелся. Как еще и много чем. Например, саперной лопаткой, биноклем, противогазом…

Ели молча, обстоятельно, макая лук в соль, отрезая сало тонкими ломтями складным ножом. Ящик рации я поставил рядом, у ноги, придерживая локтем, — привычка уже въелась. Петро жевал, щурился на воду, был непривычно тих — видно, устал крутить баранку.

— Слышь, Петро, — спросил я, кивнув на дальний берег. — А спокойно тут вообще? Граница же рядом.

— Та спокийно, — он махнул салом. — У нас тихо. Це не тридцятий рик, коли банди по плавнях сидили, контрабанда, стрилянина. Зараз усе перекрито. — Он понизил голос, будто нас кто-то мог услышать в пустой степи. — Тут прикордонники ходять, застава недалеко. Могут документи спитать. Дило звичне.

Я кивнул, отложил это в памяти. Пограничники. Ещё одна публика, перед которой нельзя проколоться. Хотя командирская форма и бумаги Ковалёва пока открывали все двери — глядишь, откроют и эту. С погранцами надо дружить…

Доели, Петро собрал крошки в кулак, кинул птицам, старательно свернул тряпицу. Еще напились тёплой воды на дорожку. Водитель с сожалением поглядел на протоку — видно, охота была искупаться, — но при командире не решился, только сполоснул лицо и шею, крякая от удовольствия.

— Ну, поихали, — вздохнул он. — До темна б доихати.

Сели, тронулись. И вот тут-то, едва мы выбрались обратно на дорогу и отъехали от лимана с полверсты, оно и случилось.

Спереди слева грохнуло — коротко, гулко, как выстрел, — и полуторку резко повело в сторону, потащило к обочине. Я на нервяке рванул Наган из кобуры, активировал Тихий шаг, Звериное чутье. Остро пожалел, что не взял Стрелковую подготовку. Как мне сейчас поможет Рукопашный бой, если на нас устроили засаду⁈

Петро выматерился, навалился на руль, вцепился, тормозя и сбрасывая ход. Машина, вихляя, проскакала по колдобинам и стала, осев на левый бок, будто устало подломив «ногу».

Было тихо, никто в нас не стрелял.

— Наскочили на шось, — мрачно констатировал Петро. — Ото ж я казав — дороги, бодай им.

Потом водитель увидел Наган в моей руке, удивился:

— Вы шо⁈

— Думал нападение

— Да ни, колесо пробили.

Мы вылезли. Переднее левое колесо сидело на ободе, покрышка расплылась в стороны бесформенным чёрным блином, и из неё, шипя уже почти неслышно, выходил последний воздух.

— Далеко ещё? — спросил я, убирая Наган.

— Та верст двадцять, може двадцять пять, — Петро присел на корточки, потыкал в мёртвую резину.