— Та верст двадцять, може двадцять пять, — Петро присел на корточки, потыкал в мёртвую резину. — На ободи не доидемо, обид загубим. Треба миняти. Ех… — Он поскрёб затылок, сдвинув пилотку на лоб. — Ну шо, командире, поможете? Одному тут пупа рвати до вечора.

— Показывай, — сказал я, снимая гимнастёрку и вешая её на борт. Ящик рации я поставил тут же, в тени под кабиной, на виду. — Что делать-то?

Работа предстояла долгая и грязная, но, слава богу, не бортовать камеру в поле, а просто сменить колесо на запасное, в сборе.

— Стий, командире, не гарячкуй, — осадил меня Петро, когда я сунулся было к домкрату. — Усе по порядку, а то без ниг останемось. Сперш — щоб не поихала.

Он деловито подобрал два увесистых камня, подсунул их под задние колёса, спереди и сзади, — чтоб полуторку не покатило, пока возимся. Только потом достал из-под сиденья инструмент: винтовой домкрат, кривой ключ-баллонник, обрезок толстой доски. И первым делом — не поднимать. Первым делом насадил ключ на гайки пробитого колеса, пока оно ещё твёрдо стояло на земле.

— Отак. Поки на земли стоить — вона не крутиться, гайку й зирвеш, — пояснил он, наваливаясь. — А пидиймеш, повисне — колесо за ключем крутитися буде, як дурне, и хоч ти лусни. Наваливайсь, командире.

Гайки сидели насмерть — закисли от грязи и дождей. Мы навалились на ключ вдвоём, в четыре руки, всем весом, упираясь ногами в землю. Первая поддалась с визгом, будто нехотя выругавшись. За ней вторая, третья, пока все не стронулись с места — не отвернули до конца, а только сорвали, самую малость. Пот заливал глаза, мошкара с лимана лезла в лицо, в рот, липла к потной коже. Петро сопел, чертыхался на своём суржике, поминал недобрым словом и дорогу, и завод, и того конструктора, что «гайки таки придумав, шоб чесний чоловик мучився».

Вот теперь — домкрат. Петро подложил под его пятку тот самый обрезок доски — «а то в землю пиде, гэть по саму шапку», — подсунул под ось, закрутил рукоятку. Медленно, с натугой, лязгая железом, подломленный угол машины пополз вверх, пока пробитое колесо не оторвалось от земли и не повисло, чуть покачиваясь. Отвернули сорванные гайки уже легко, пальцами, стащили тяжеленное колесо — грузовое, литое, зараза, я и не думал, что оно такое неподъёмное, — отвалили в сторону.

Петро подкатил запаску. Насадили на шпильки, наживили гайки от руки, крест-накрест. Опустили домкрат — и вот теперь, когда колесо снова уперлось в землю и держалось намертво, дотянули ключом до отказа, тоже накрест, чтоб «ривно село, а то бити буде».

— Оце й усе, — Петро распрямился, кряхтя, вытер руки пучком травы. — А камеру в парк довезем, там заварю, як положено. У мене вулканизатор є, сира гума, вся приспособа.

Опустили дырявое колесо в кузов, к прочему скарбу. Я разогнулся, чувствуя, как ноет надорванная поездом спина, оглядел чёрные от грязи руки. И в углу зрения мягко всплыло:

Освоен практический навык: полевой ремонт автотранспорта (начальный уровень).Самостоятельная замена колеса выполнена по правилам.Незначительный бонус к взаимодействию с младшим командным и рядовым составом («рукастый командир — свой командир»).

Я усмехнулся. Свой командир, ачивка к репе с рядовым составом. Пригодится во взводе.

— Ну, командире, — Петро глядел на меня уже иначе, с уважением, вытирая руки пучком травы, — а ви хват. Другой командир стояв би збоку, покрикував, а ви — ось, в грязи по ликоть. Такого хлопци поважати будуть.

— Поехали, Петро. До темна, ты говорил.

Умылись в протоке, отскребли как могли резиновую грязь. Я натянул гимнастёрку на мокрое тело, поставил рацию обратно в кабину, между колен. Тронулись.