Последовала напряженная пауза, во время которой Аверьян обреченно вздохнул. Ему потребовалось несколько тягостных минут, чтобы восстановить равновесие.

— Ты не веришь мне и хотишь остаться со скопцами? — протянул разочарованно шурин.

— Сам не знаю, — ответил Аверьян. — Запутался я, Игнашка.

— Вот оно и есть влияние сектантов, — ухмыльнулся тот. — Я тоже долго сумлевался, покуда товарищи не убедили меня в том, что нету Бога! Небеса есть, а Бога нету. Тю-тю, понял!

Аверьян не понял. Он хотел солгать, только какой в том смысл? Все, что нужно — это сказать «да». Но у него засосало под ложечкой:

— А што мне надо будет делать, обскажи, Игнашка? — Калачев взглянул на шурина. Не следовало задавать больше вопросов, но он не мог остановиться. — А скопцы? Ты и твое начальство хотите што-то с ними сотворить?

Игнат посмотрел на него с чувством, похожим на жалость. Аверьян стиснул зубы и отвернулся, чувствуя что сморозил глупость и сцепив руки в замок, чтобы унять трясучку. Хорошо, что на улице царила ночь, а не то Игнат увидел бы в его глазах всю боль и отчаяние.

— Не изволь сумлеваться, зятек, — ответил, ухмыльнувшись, Игнат. — Нам не нужны жизни сектантов, нам нужно кое-что существеннее… — Он посмотрел на Аверьяна, а тот внимательно смотрел на него. — Ты доволен моим ответом, сродственник?

Аверьян кивнул.

— Подсобишь по-родственному?

Он не ответил, а снова кивнул.

— А теперь ступай, — велел ему Игнат. — Скопцы не должны больше видеть нас вместе.

Аверьян пожал протянутую руку и повернулся, не предполагая, что шурин ухмыляется ему в спину.

— Браунинг завтра верни, — сказал он на прощание. — О нашем разговоре никому не слова…

6

Незаметно прошло лето.

Калачев сидел, как обычно в полуденное время, у входа в лавку. Стоял ясный сентябрьский день, но Аверьян занимался далеко не торговлей: он обстругивал ножом говяжью ногу и, густо подсаливая мясо, отправлял его в рот.

Мимо лавки проходили две женщины.

— Ну, кума Марья, — сказала одна, останавливаясь и обращаясь к спутнице, — если бы большевики церквя не позакрывали, то севодня в самый раз Рождество Пресвятой Богородицы мы б праздновали. — И женщина указала на купол церкви, возвышавшийся над домами в центральной части города.

— И я об том самом размышляю, Варька, — сокрушенно вздохнула Марья, перекрестившись.

— А я вот скучаю по праздникам христианским, — сварливо затараторила Варвара и яростно зажестикулировала руками. — Пошто им, нехристям, церкви-то помешали? Молилися люди и молилися себе, а щас што?

— Щас вона сектантам дороженьку порасчистили, — монотонно пробубнила Марья и бросила враждебный взгляд на лавку Аверьяна. — Церквей, стало быть, нам не надо, а скопцам поганым все можно?!

— Ага! Вот видели! — закричала, подбоченясь, Варвара. — Стало быть, скопцы все чисты до единова, бутто голубки, и белы как простыни? Ну? Что на то скажете, люди добрые?

Вокруг них у лавки начала собираться толпа.

— Люди, да што энто творится округ?! — горланила Марья, вдохновляясь вниманием зевак. — Нынче день-то какой, люди?! Рождество Пресвятой Богородицы, а нам сердешным и головы преклонить не перед кем! Скопцы вона што не ночь радеют, подлюги, бутто сам Сатана! И им все зараз пожалуйста! А мы? Пошто нас в храм Божий не пущают, люди-и-и-и!

— А вона на скопца поглядите! — выкрикнул кто-то из толпы, указывая пальцем на Аверьяна.