– Анна, – говорит он, с полным ртом слышимой еды. – Не отключайся.

– Я и не собиралась.

– Хорошо. Значит, уже в курсе. Ты где? Опять обедаешь? Послала бы мне открытку.

– Я уже здесь. – Она держит телефон, сумку и пальто в одной руке, другой придерживает двери ближайшего лифта, когда те начинают закрываться. Входит в переполненную кабину, двое подчиненных освобождают ей место в тесноте.

– Возвращение блудной дочери. Ты знаешь, я, было, решил, что ты нас покинула. – Бульк. – Сама найдешь дорогу наверх или тебе помочь?

– Пошел ты.

– Тише, тише.

– Так это правда. Двадцатый, – говорит она рядом стоящему инспектору. Она чувствует, как тот прислушивается к разговору, с непроницаемым лицом нажимая на кнопку, и отворачивается к стене.

– Кое что правда, в этом можешь не сомневаться.

– Что это значит?

– Погоди – увидишь.

Лифт звякает, останавливаясь на этажах. Она не отключается. Клерки выходят по очереди, пока никого не остается. На том конце линии – безмолвие, словно Карл перестал жевать, почти перестал дышать, хотя она знает – он там, закипает от нетерпения.

– Ты уже одна? – спрашивает он.

– Да.

Он снова жует.

– Так вот на что это похоже, – говорит Карл с набитым ртом. – Тут, наверху, хотя бы просторно. Приятно, да? Тебе надо бы иногда продвигаться по службе. Попробуй.

– Избавь меня от карьерных советов. Ты ошибся насчет него, – говорит она, когда двери открываются. Выходит в пустой коридор. Запах нового ковролина и старой мебели – дуб и латунь – перевозимой из одного здания в другое, как реликвии, – все напоминает ей тот последний раз, когда она была здесь. Много лет назад, когда предстала перед Советом.

– Я никогда не ошибаюсь. Поверни налево, дверь открыта. Когда?

– Ты говорил, он не сможет разориться, даже если попытается.

– Я так сказал? – Его голос доносится с двух сторон, из трубки и эхом. – Ну, может, и сказал. Но я тогда не знал его.

– Ты и сейчас его не знаешь.

– И я не имел в виду, что он разорится до смерти.

Они видят друг друга одновременно. Он сидит на столе, к двери лицом, мобильный в одной руке, пластиковая ложковилка в другой, жестянка с лапшой опасно балансирует на коленях. Карл невысокий, а широкий стол и стиснутые колени делают его еще меньше. Унылый дорогой костюм, в котором Карл выглядит старше. Сидит в рамочке кабинета и окна за спиной. Словно икона, думает Анна, или карикатура. Мандарин Налоговой: безыскусный, бессердечный, всепожирающий.

На столе ничего, только лист бумаги. За окном на юге расстилается Лондон, небо набухло дождем. Карл швыряет телефон, показывает ложковилкой точно на дверь.

– Закрой. Хочешь чего нибудь?

Она закрывает дверь. Кабинет огромен, но кресло всего одно, за столом, на котором сидит Карл. Анна подходит к креслу, вешает на спинку пальто, кладет сумку на сиденье. Карл поворачивается к ней.

И я не имел в виду, что он разорится до смерти.

– Похоже, тебе нужен кофе. Надеюсь, ты хорошо спишь.

– Я не хочу кофе.

– А стоило бы. Здесь, наверху, он лучше. Ты удивишься.

– Он умер? – тупо спрашивает она.

– Это ты мне скажи.

Он не улыбается. Он вообще то даже и не смеется над ней. Его голос – его хамство – больше не сочетаются с внешностью. Будто, пока он говорил, ветер переменился, а Карл остался сидеть с приклеенной ухмылкой, с вызывающим видом.

Раньше она этого не замечала, но ведь она нечасто видела его в последние месяцы. Вблизи его лицо искажено, будто он нарочно старается не выглядеть усталым.