– Что это? – спросил Кассий.

Но обращался он к пустому месту. Марк Брут уже бежал по стене к лестнице, которая вела вниз. Гай Кассий повернулся к трибуну, вспоминая расположение легионов на склоне.

– Отправь Тридцать шестой и Двадцать седьмой защищать частокол у болота. Я хочу…

Он замялся, будучи не в силах вспомнить, какие легионы находились ближе к воротам, и едва не вышел из себя.

– Возьми еще три и отправь охранять восточную дорогу. Нельзя допустить высадку солдат в нашем тылу, – добавил он нервно.

Этого достаточно, сказал он себе. Что бы ни планировал Марк Антоний, его будут ждать римские легионы. Кассий хрустнул пальцами, показывая свою тревогу. Трибун уже умчался выполнять приказ. Самому старому сенатору статус командующего позволял никуда не спешить и не бегать по стенам, как мальчишке, но ему хотелось узнать, в чем причина этого дикого рева.

Шум все прибавлял в громкости. Гай Кассий отвернулся от болота, не без труда унял волнение, спустился по лестнице на улицу у крепостной стены, сел на лошадь и поскакал к воротам.

Лето выдалось жарким, и уже многие недели Филиппы не знали дождя. Когда экстраординарии Марка Антония скакали вдоль фронта, то поднимали облако пыли, которое следовало над ними, зависая в неподвижном воздухе и становясь все более плотным, поскольку они носились взад-вперед, бросая копья и стреляя из пращей. Чтобы и первые, и вторые попали в цель, экстраординарии приближались к врагу на какие-то тридцать шагов и могли разглядеть лица солдат. Легионы Брута и Кассия стояли спокойно, поставив щиты на сухую землю и держа наготове мечи и копья. Они ненавидели этих всадников, и многие сжимали рукоятки мечей в предвкушении приказа атаковать и уничтожить эту самовлюбленную кавалерию, которая насмехалась и издевалась над ними.

Примерно двести всадников носились взад-вперед перед стоящими легионами, ни на секунду не забывая о том, чтобы находиться на безопасном расстоянии, где они могли демонстрировать храбрость, ничем не рискуя. Даже использовав все копья и свинцовые шары, они продолжали свою игру, делая вид, что бросаются на бесстрастные ряды легионеров и тут же отскакивая назад, словно надеясь, что кто-то из их противников не выдержит и метнет копье. Пыль все поднималась и поднималась, пока, наконец, не повисла оранжево-желтым туманом, сквозь который продолжали виднеться мечущиеся экстраординарии, а открытые участки кожи не покрылись серым налетом.

Новая центурия всадников выехала из ворот главного лагеря, каждый с копьем в правой руке и с пращой и мешком со свинцовыми шарами у левого колена. Офицеры отдавали какие-то приказы, всадники заставляли плясать лошадей, а потом вся центурия пустилась в галоп, сближаясь с застывшими легионами. Все всадники метнули копья, а потом одновременно развернулись и помчались назад, продолжая следить за полетом копий. Другие всадники тем временем в густой пыли скакали вдоль фронта. Конечно же, одни не заметили других.

Столкновение вышло ужасным. Никто никого не видел. Многие пары всадников оказались одновременно в одном месте. Лошади падали, сшибаясь на огромной скорости. Люди разлетались в разные стороны, ударялись о землю, катились по ней. Некоторые ошалело поднимались, другие оставались лежать.

Легионеры увидели, что тридцать или сорок человек не могут подняться, став жертвами собственной самоуверенности. И тут, на второй день оскорблений, копий и свинцовых шаров терпение их лопнуло. Центурионы и оптии заметили опасность и прокричали приказы, но передние ряды уже двигались, вытаскивая мечи, с каждым шагом приближаясь к раненым всадникам. На их лицах читалась жажда убийства. Никто и ничто не могло их удержать, и они побежали вниз по склону. Невидимую черту, на которой две армии стояли два дня, пересекли тысячи людей, целая орда озверевших от радости солдат, орущих во всю глотку.

Те, что находились позади, отреагировали, вскочив на ноги и помчавшись следом, а офицеры уже не знали, что и делать.