— Ты идешь?

 Она смотрела с надеждой, но брат Патрик быстро пресек эту надежду:

 — Боюсь, это не позволено. Кардинал настаивал на том, что будет говорить только с предреченным трио.

 Элизабет фыркнула:

 — Он под стражей и еще может выдвигать условия?

 — Может, — ответил Патрик. — У него остались сторонники при Святом Престоле. Даже сейчас. Мне искренне жаль, сестра.

 — Да будет так. — Элизабет скрестила руки на груди. Слова ее свидетельствовали о повиновении, а вид — о несогласии.

 Рун понимал ее обиду. Бернард ужасно обошелся с нею, лишил ее бессмертия души — и все же он волен был диктовать условия общения, в то время как она была ограничена в передвижениях. И кто же здесь действительно был узником?

 — Идите, — произнесла она жестким тоном, отпуская их обоих. — Быть может, пока вас нет, я займусь вышиванием.

 Вынужденный покинуть ее, Рун направился к двери и дальше по коридору. Даже при поддержке Патрика ему приходилось то и дело касаться здоровой рукой побеленной кирпичной стены, чтобы сохранить равновесие. Левой руки ему очень не хватало. И хотя он видел обрубок и чувствовал боль, но осознать свое новое состояние все еще был не в силах.

 «Вырастет новая рука».

 Он видел подобные чудеса в прошлом, но знал также, что это может занять годы и годы.

 «Как я смогу должным образом защитить Эрин и Джордана, будучи калекой? И что станет с нашим поиском?»

 Патрик вел его через папскую резиденцию, позволяя Руну задавать темп их перемещения. К счастью, тот набирался сил по мере того, как они шли по освещенным свечами коридорам и взбирались по винтовым лестницам. Наконец Корца смог идти прямо, не опираясь на Патрика, но монах все равно держался рядом.

 Рун почувствовал, что его друг хочет что-то ему сказать.

 — Что такое, Патрик? Если ты и дальше будешь вот так озираться через плечо, у тебя шея навсегда останется кривой.

 Сангвинист сунул руки в широкие рукава своего облачения.— Это касается другого твоего приятеля.

 Руну потребовалась пара мгновений, чтобы расшифровать его слова.

 — Львенок...

 Он вспомнил жалобный крик детеныша и то, как маленькое существо тыкалось носом в труп своей матери.

 — Он сильно изменился. Растет быстрее, чем положено нормальному зверю. — Патрик взглянул на Руна. — Что ты не рассказал мне о нем?

 Рун знал, что больше не может скрывать в тайне подробности рождения львенка.

 — Его мать была бласфемаре.

 Патрик замер посреди коридора, вынудив Корцу тоже остановиться.

 — Почему ты не сказал мне?

 Рун смутился.

 — Я думал, что, если ты сочтешь, будто львенок несет в себе скверну, ты не возьмешь его на содержание.

 — Ерунда. Нет в нем никакой скверны. Более того, я бы сказал, что он несет в себе благословение.

 — Что ты имеешь в виду?

 — Я никогда прежде не видел таких, как он. Очень добрый. Озорной — да, но в нем нет ни капли зла. Я видел в его поведении лишь добродушие.

 Рун испытал глубокое облегчение. Еще в пустыне он ощутил благую сущность львенка и был рад слышать, что его предчувствия подтвердились.

 — Я гадал, что же он такое, с тех самых пор, как нашел его.

 — И что ты еще о нем знаешь?

 — Очень мало. Его мать была тяжело ранена ангельским огнем после сражения в Египте.