Она ответила холодным тоном, несколькими простыми словами:

 — Сначала заплати мою цену.

 — Ты знаешь, что я не смогу этого сделать. Это было бы непростительным грехом.

 — Но это уже было сделано прежде. — Она коснулась своего горла, вспоминая зубы, терзавшие эту нежную плоть. — Сделано вашим Избранным, Руном Корцей.

 Бернард отвел взгляд, голос его стал тише.

 — Он был молод и обращен не так давно. Похоть и гордыня на краткий миг взяли над ним верх. Я не столь глуп. Правила ясно гласят: мы не должны никогда...

 Она прервала его:

 — Никогда? С каких пор это слово вообще появилось в твоей речи, кардинал? Ты нарушал множество правил своего ордена. Припомни, что было за эти столетия... Думаешь, я не знаю этого?

 — Не тебе судить, — ответил он дрогнувшим от гнева голосом. — Только Господь может это сделать.

 — Тогда Он, несомненно, будет судить и меня. — Ее босые ноги уже сводило от холода, но она продолжала настаивать на своем. — И я уверена, что это Его воля: то, что я оказалась здесь и сейчас, единственная, кто владеет этим знанием. И истина в том, что ты можешь его получить, только заплатив такую цену.

 На миг на лице Бернарда промелькнула неуверенность.

 Элизабет воспользовалась этим и надавила на него сильнее:

 — Если твой Бог всеведущ и всемогущ, то почему Он привел меня пред лицо твое, как единственное вместилище знания, коего ты взыскуешь? Быть может, то, что я испрашиваю у тебя, есть воля Его?

 Она мгновенно поняла, что зашла слишком далеко — прочла это по чертам его лица, внезапно ставших каменно-жесткими.

 — Ты, падшая женщина, смеешь истолковывать Его волю? — Бернард смотрел на нее свысока, и его слова низводили Элизабет до уровня женщины, продающей свое тело за деньги.

 «Да как ты смеешь!»

 Она ударила его по надменному лицу, оставив на его щеке пятно своей крови.

 — Я не падшая женщина, я графиня Батори из Эчеда!

 Я происхожу из королевского рода, насчитывающего столетия! И не потерплю, чтобы кто-либо возводил на меня подобную хулу. Особенно ты.

 Его реакция была молниеносной — удар кулаком был нанесен с огромной силой. Элизабет отлетела назад, чувствуя, как пульсирует боль в щеке, но быстро собралась с силами и гордо выпрямилась. Во рту она чувствовала привкус крови.

  Превосходно. 

 — Здесь я могу сделать с тобой все, что угодно, — сурово и угрожающе произнес Бернард.

 Элизабет облизнула губы, увлажнив их собственной кровью. Она знала, что он, должно быть, уже чует запах алого жизненного сока, сохнущего у него на лице. Графиня отметила, как раздуваются ноздри кардинала, выдавая, что внутри его, под этой строгой маской, таится зверь, чудовище, жаждущее крови.

 

И ей нужно, чтобы этот зверь порвал свои оковы.

 — И что ты можешь со мной сделать? — с вызовом спросила она. — Ты слишком слаб даже для того, чтобы убедить меня помочь тебе.

 — Не принимай мою сдержанность за слабость, — предупредил кардинал. — Я помню времена Инквизиции, когда мастерство боли на службе у Церкви было доведено до уровня искусства. Я могу причинить тебе такие мучения, каких ты не испытывала никогда.

 Она улыбнулась его гневу.

 — В том, что касается боли, тебе нечему учить меня, священник. В течение сотни лет в моей родной стране было запрещено произносить мое имя — из-за того, что я совершила.