И она их открыла.

 Зашевелилась в его объятиях, пробуждаясь, словно цветок, медленно разворачивающий лепестки навстречу новому дню. В первый миг отшатнулась было прочь, но потом узнала его и затихла.

 — Рун... — слабым голосом пролепетала она.

 Он смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова, не слыша биения ее сердца и уже осознавая правду.

 «Боже, нет...»

 Корца оглянулся через плечо. В душе его нарастал гнев, вытесняя горе. Бернард не только испил ее крови — он влил в ее уста собственную кровь. Он обрек ее на проклятие с той же готовностью, что и Рун столетия назад, осквернив ее. Она снова стала лишенной души мерзостью.

 Лишь несколько месяцев назад Рун пожертвовал спасением своей души, дабы спасти ее душу — и Бернард обратил этот дар в прах и пепел.

 Кардинал стоял, окруженный четырьмя сангвинистами, если считать Христиана. Бернард совершил величайший грех и должен быть наказан за него, возможно, даже смертью.

 Рун не испытывал жалости к нему.

 Элисабета уронила голову ему на грудь, слишком слабая, чтобы держать ее прямо. Она прошептала ему — скорее одним лишь дыханием, чем внятными словами:

 — Я устала, Рун... устала до смерти.

 Он обнял ее и так же тихо сказал:

 — Тебе нужно поесть. Мы найдем кого-нибудь, кто пожертвует свою кровь, чтобы восстановить твои силы.

 София, подойдя к нему сзади, нависла над ним и сурово произнесла:

 — Это невозможно. Нельзя позволить ей существовать. Она теперь стригой и должна быть уничтожена.

 Рун оглянулся на остальных, но ни в ком не нашел сочувствия. Они намеревались убить ее, как дикого зверя. Однако помощь пришла из самого неожиданного источника.

 Бернард сказал твердо, как будто по-прежнему был наделен правом голоса в подобных вопросах:

 — Она должна испить вина и стать одной из нас. Я беру на себя грех ее обращения... потому что графиня поклялась, что готова пройти это испытание. Испить освященного вина и вступить в наш орден.

  Или умереть, пытаясь это сделать. 

 Рун потрясенно взглянул на Элисабету. Она ни за что не согласилась бы на подобное. Но Элисабета лежала у него на руках, вновь закрыв глаза и впав в забытье от слабости.

 София коснулась серебряного креста, висящего у нее на груди.

 — Даже если она пройдет это испытание, это не изничтожит ваш грех, кардинал.

 — Я приму положенное мне наказание, — ответил тот. — Но она должна испить освященного вина — и довериться Господнему суду.

 — Это не ее грех, — возразил Рун.

 Христиан подошел и встал рядом с Софией.

 — Рун, прости, но не имеет значения то, каким образом она была обращена, — только то, что теперь она стригой. Подобным созданиям не позволено оставаться в живых. Они должны либо пройти испытание и испить вина — либо быть убитыми.

 Рун подумал было о том, чтобы сбежать вместе с нею. Но даже если ему удастся одолеть собравшихся здесь и ускользнуть от них, что будет потом? Влачить проклятое существование, скитаясь по земле и пытаясь удержать Элисабету от проявления ее истинной природы? Обоим лишить себя Господнего милосердия?

 — Это следует сделать, и сделать сейчас, — постановила София.

 — Подождите. — Джордан вскинул руку. — Быть может, нам сейчас лучше остановиться и обсудить это.