Батон, как в школе, старательно выводил букву за буквой, облизывая при этом губы.

— Претензий к Абрамову Виктору Николаевичу никаких не имею. Написал?

Закончив, он протянул мне лист. Я бегло прочитал и положил на стол. Потом достал из ящика стола большие канцелярские ножницы и на глазах потрясенного Батона стал медленно резать его водительское удостоверение и технический паспорт.

Тот что-то хотел сказать, но из его горла послышался только стон.

Покончив с документами, я собрал все кусочки со стола и протянул ему.

— Это беспредел, — прохрипел Батон. — Вы не имеете права!

— Ты чем возмущен Батон? Вот твоя расписка. Согласно ей ты получил у меня все документы и претензий ко мне не имеешь. Ты ведь сам написал, своей рукой! Так что, до свидания, Батон! Больше занимайся спортом, а то Лобов тебя поменяет на какого-нибудь худенького мальчика.

Я встал из-за стола, давая понять, что разговор закончен.

Батон пытался что-то сказать, но у него от возмущения не хватало нормальных слов, а ругаться матом он не решился.

— Это тебе урок! Теперь, может, научишься уважать людей на дорогах? А если не научишься, ты просто идиот. Пока, Батон! Привет Лобову!

Хлебников встал и убитый горем побрел к двери.

Я подошел к окну и стал наблюдать картину, разворачивавшуюся на улице.

Батон, красный от возмущения, подошел к Лобову и что-то нервно заговорил. Потом раскрыл ладонь и высыпал из огромной пригоршни мелкие кусочки документов. Даже из окна было видно, как побагровело лицо Лобова. Его, хозяина Елабуги и Менделеевска, еще никто так не унижал!

Он двинул Батону в лицо и сел в «Мерседес». Вслед за ним, сплевывая кровь, сел и Хлебников. Машина с визгом дернулась и скрылась за поворотом.

Я сидел в старом продавленном кресле и размышлял о превратностях жизни. Большинство моих товарищей по работе было воспитано на примерах бескорыстия и благородства, эти качества считались неотъемлемыми для работников милиции. А в последние годы мораль стала деформироваться, выставляя напоказ изъяны милицейской службы. Ведшая нас романтика с ее трудностями и, если хотите, подвигами, вдруг стала терять свой смысл. Деньги, дающие положение в обществе, стали неотъемлемой частью жизни каждого человека, в том числе и сотрудников правоохранительных органов. И от этого никуда не деться. Но деньги стали перевешивать нравственность, отодвигать человеческие правила на второй, а то и на третий план. Именно это меня заботило и тяготило. Повсеместным явлением нашего времени стали взятки, должностной подкуп. И казавшиеся нам вечными стереотипы неподкупности милиции, прокуратуры, судов уходили в небытие. А люди теряли веру в справедливость.

Чиновники, бандиты, всевозможное ворье, некогда скрывавшие свою безмерную корысть, вышли из тени и, не стыдясь, отвоевывали место под солнцем. Они лезли вверх, шли по головам, а иногда и по трупам, лишь бы владеть и властвовать.

Сейчас я думал, что могло заставить начальника уголовного розыска стать жалким посредником, защищающим от справедливого наказания наглеца Лобова? Не скрывая и не стыдясь связи с ним, он предлагал мне его покровительство!

Я, конечно, встречался с такими, как Харламов. Они всегда были в любой системе, в том числе и в нашей, милицейской. Но раньше они действовали не столь топорно.

Харламов, Харламов, на чем же они тебя поймали, эти лобовы? Что ты сделал, что оказался у них на побегушках?

Мои размышления были прерваны телефонным звонком. Звонил Костин.

— Виктор! Я только что от заместителя министра.