Мужчина повернулся к Фалькону. Краска на лице при резком свете фар землечерпалки придавала ему какой‑то призрачный вид.

– Мальчик там… комната, как войдешь, справа, но…

– Они сказали, что сделали ему укол успокоительного.

– Он не дышит. На лице подушка. Часа два прошло, – сказал мужчина. – Сначала вы посмотрите. Ей видеть – нехорошо.

– Они его убили?

– Вы знали мальчика? – проговорил мужчина, кивнув.

– Его задушили подушкой? – опять задал вопрос Фалькон. Он был совершенно ошеломлен.

– Несколько часов назад. До вашего приезда. Вы бы ничем не помогли.

– Почему они так сделали? – воскликнул Фалькон. Привыкший к бредовым преступлениям инспектор полиции, чьей работой было вносить ясность и логику в нелогичное по своей природе, сейчас испытывал потрясение – у них не было причины так поступать!

– Эти люди думают иначе, – сказал мужчина. – А сейчас идите. Ей тяжело.

Консуэло цепко держали двое, и она испускала беспомощные крики. Она не билась, не сопротивлялась, все ее силы уходили на эти пронзительные крики раненого зверя. Он подбежал к ней. Ее положили на землю. Едва завидев Фалькона, она замолчала, словно ей перехватило горло.

– Что случилось? – слабым голосом спросила она. – Что они сделали?

– Сначала я пойду посмотрю, – сказал Фалькон. – Это займет минуты две, а тогда уже входи ты. Хорошо?

Она поглядела на него так, словно это был доктор, только что сообщивший ей о ее смертельной болезни, но хорошо хоть, что она временно замолчала.

– Скажи мне, – сказала она. От волнения она не могла точно выразить мысль.

– Я сперва хочу сам взглянуть, – повторил он, гладя ее щеку. – Потом тебя позову. Две минуты – не больше. Можешь считать секунды.

Не разбирая дороги, он заспешил к дому, пригнувшись, нырнул в низкую входную дверь. В левой комнате на столе по‑прежнему стоял компьютер и лежали диски, пол был усеян обломками стульев – их разметало взрывом гранаты в углу. Через дверь он различил фигуру кубинца. Тот был раздет и привязан к стулу – руки заведены за спинку стула, щиколотки приторочены к его ножкам. Широко разбросанные в стороны ноги, обнаженные гениталии и дикий, животный страх в глазах.

– Это не для вас, – послышалось справа от него. Сказано это было с сильным акцентом. – Сюда пройдите.

Он прошел к указанной двери, стирая с лица заливавший глаза пот и пытаясь успокоиться, обрести стороннее хладнокровие профессионала. Нет, невозможно. Дверь оказалась приоткрытой. Коренастый русский с раскрашенным лицом и автоматическим пистолетом с цилиндриком глушителя кивнул ему. Он заставил себя войти, чувствуя, как горло сжимает невыносимая боль. А ведь еще минуту назад он с таким радостным облегчением вдыхал в себя запах сырой земли! Едва переступив порог, он вдруг вспомнил, как в саду играл в футбол с Дарио, и это промелькнувшее в мозгу видение заставило его усомниться, сумеет ли он справиться с собой, увидев то, что ему предстояло увидеть.

Комнату освещала керосиновая лампа. Желтый свет ее казался тусклым, жидким. К стене была придвинута единственная в комнате железная кровать. Окна прикрывали ставни с металлической запертой щеколдой. Дарио лежал вверх лицом, все еще придавленным подушкой; грудь мальчика была обнажена, правая рука вытянута вдоль тела, левая – под прямым углом согнута в локте.