После обычного обмена шутливыми приветствиями Фалькон присел к нему за круглый металлический столик и заказал себе пива и рыбы, а позже кофе.

– Ты, кажется, успокоился немного, – сказал он.

– Я прошел очередную проверку на лояльность, – ответил Якоб, – а насчет Абдуллы МИБГ решила, что он еще не созрел, нуждается в дальнейшей тренировке. Его командир взвода считает, что он еще не приобрел достаточно твердости, но терять будущего бойца с таким потенциалом из‑за плохой выучки они не намерены и собираются не посылать его на задания еще с полгода, если не больше.

– Значит, твоя тактика оказалась правильной.

– С радикалами это вечная история. Каждый не выказывающий особого рвения попадает у них под подозрение.

– А тебя они станут посылать на задания, когда сочтут готовым его?

– Не знаю. Говорят, что будут, но разве можно быть уверенным? Эти люди – трудная публика, – сказал Якоб. – Так или иначе, мою проблему это не решает. Я потерял сына, ставшего радикалом‑исламистом. Немного спасает положение лишь то, что пока что его не убьют.

– Таким образом, мы получили время, – сказал Фалькон.

– И чем нам поможет время? Думаешь, я смогу заставить его изменить взгляды? И даже если бы это оказалось возможным, что дальше? Прятать его всю жизнь? Или самому прятаться? Нет, Хавьер, ты боишься смотреть правде в глаза. А я за последнюю неделю одно понял – что это на всю жизнь. Почему я и мучился так. Но мыслил я узко и не заглядывал далеко. Зрение застилал ужас от сознания того, что Абдуллу втянули в эту кошмарную организацию. Но все это было потому, что мыслил я, как мыслят европейцы, по‑дурацки мыслил, любительски. Обманывал себя тем, что выход все‑таки есть. А теперь я понял, что это безнадежно, что выхода нет никакого, и мыслю масштабнее. Не годами оперирую, а десятилетиями. Мой западный образ мыслей всегда толкал меня к вере, если использовать выражение американцев, в «быстрый ремонт». «Быстрый ремонт», конечно, возможен, только он недолговечен – все равно сломается. И вот теперь я вновь склоняюсь к арабской ментальности и учусь искусству терпения. И цель моя теперь иная. Я сокрушу их в конечном счете, но… потом.

– Ну а как насчет сиюминутной проблемы с твоим саудовским другом Файзалем?

– Да, мне надо поблагодарить тебя за сдержанность и такт, которые ты проявил в разговоре с англичанами, – сказал Якоб.

– Они очень давили на меня, – признался Фалькон. – Даже Марка Флауэрса привлекли.

– Держись от него подальше. Это человек с гнильцой.

– Так расскажи мне, как обстоит дело с Файзалем.

– Это тоже стало частью проверки. Для этого МИБГ и послала меня в Лондон. Хотела проверить, насколько можно мне доверять, – сказал Якоб. – Ведь они абсолютно убеждены, в частности, в том, что европейцы слабохарактерны и излишне мягки.

– Мягки, то есть легко поддаются чувствам?

– Они считают, что современные европейцы шатки в понимании долга и плохо его выполняют. Это приписывается влиянию упаднической культуры, превыше всего ценящей деньги, любовь и семейные ценности и приучающей ради них жертвовать всем и даже идти на предательство, забывать о религии, патриотизме, морали и политике. Западный человек в их представлении – это жертва собственного эгоизма. Вот они и хотели проверить, что значат для меня и сколько весят на внутренних моих весах привязанность к сыну и любовнику в сравнении с тем, что они считают действительно важным для мужчины.

– И какие такие открытия тут могли быть? – удивился Фалькон.