Квин мрачно улыбнулась и пошла дальше. Наконец мы добрались до пещеры, за которой виднелись входы в три тоннеля.

– Не так уж важно, по которому мы пойдем, – сказала Квин. – Все они ведут в одно и то же место. Община – это лабиринт пещер и тоннелей, который тянется далеко за пределы Колеса, уходя прямо в недра скалы. Когда будешь внизу, всегда держись тоннелей, освещенных факелами. Раз там факелы – значит, за ними все время присматривают и, если заблудишься, тебя вскоре кто-нибудь найдет. Ладно, пошли по этому тоннелю. Так будет длиннее, но я хочу показать тебе место, где держат лаков.

Хотя тоннель освещался, факелы висели с большими промежутками, и кое-где было почти темно. «Потеряться здесь, во мраке, и вправду будет ужасно», – подумал я.

Квин шла быстро, и я все больше от нее отставал. К чему такая спешка?

Мы добрались до очень темной части тоннеля, и вдруг Квин совсем скрылась из глаз.

Я остановился. Где-то рядом капала вода, но я не слышал шагов впереди. Неужели Квин свернула в боковой тоннель, а я ушел вперед? На меня накатил приступ паники, и я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

А потом меня похлопали по плечу, и сердце мое прыгнуло в глотку. Я круто развернулся, почувствовав, что кто-то – или что-то – стоит совсем рядом со мной. На мгновение меня пронзил ужас, но тут я почуял запах лавандовых духов и услышал хихиканье Квин.

Я рассердился: это было совершенно не смешно!

– Испугался, да? – негромко спросила она. – Может, мне снова взять тебя за руку, чтобы ты не потерялся?

И она повела меня в темноту. Мы снова шли, держась за руки, и мой гнев прошел, как будто его и не было.

Вскоре тоннель начал сужаться. Квин сжала мою руку и улыбнулась.

– Мы приближаемся к одной из спален, – сказала она.

Мы прошли через невысокий сводчатый каменный проем, я посмотрел вверх – и мысли мои понеслись вскачь. Слева и справа виднелись одинаковые каменные ложа, едва прикрытые соломой: ряд за рядом, одно спальное место над другим, от пола до высокого сводчатого потолка… Тут можно было держать сотни лаков.

Я много работал со своим лаком и почти преодолел страх, который испытал, впервые попав в небольшую спальню лаков в Колесе, но это зрелище ошеломило меня.

Большинство мест были заняты, и я видел лысые головы, желтоватые подошвы огрубелых ног, блестящие от пота груди и приоткрытые рты, не говоря уж о горловых щелях с розовыми краями и тревожным намеком на более яркий багровый цвет внутри. Затхлый воздух вонял мочой и мокрой псиной.

Сколько здесь было лаков! Слишком много, и слишком близко от нас. Сейчас они не двигались, введенные в глубокий транс.

– Не очень красивое зрелище, да? – спросила Квин.

– Когда их сразу столько, есть в этом что-то жутковатое, – отозвался я.

Она кивнула.

– Большинство зрителей никогда этого не видят. Та же ситуация, что и с бойней: все с наслаждением уминают стейк, но не хотят думать о животных, которых забили и расчленили, чтобы люди могли набить животы. У лаков почти такая же доля – они сражаются и тренируются, но большую часть времени спят.

Тревога не покидала меня до тех пор, пока мы не оставили спальню позади и не зашагали дальше по тоннелю.

– И сколько тут спален? – спросил я.

– Кроме этой есть еще три, – ответила Квин. – Самые успешные механики, такие как мой отец, имеют собственные хранилища под аренами, но большинство держат своих лаков здесь.