Имат чуть не поперхнулся слюной, хотел тут же сказать, что хорошо знает плюгавца Истому по совместным ладожским делам. Однако дочь Вергела не дала ему раскрыть рот. Вытащила откуда-то обломок синего стеклянного браслета.

   — У Истомы будет такой же на шее. Так ты его и узнаешь.

   Имат кивнул — еще бы не узнать.

   — Передашь девчонку ему. Без всяких денег. Скажешь — от Халисы. Он знает...

   — Но, госпожа...

   — Я с тобой рассчитаюсь. И знай, — Халиса улыбнулась, да так, что от этой улыбки сердце несчастного приказчика чуть было не выпрыгнуло из груди, — знай: чтобы изведать моей любви, тебе, Имат, осталось ждать совсем немного.

   — О, госпожа! — Имат рухнул на колени, целуя замшевые туфли знойной красавицы.

   

   С утра, когда утряслась сутолока, всегда царящая у пристани перед началом торгов, Хельги, прихватив с собой Никифора и Радимира, отправился к той ладье Вергела, где в специально сколоченной клетке томились невольники, в основном девушки.

   — Где Ладислава? — отстранив стражника, поинтересовался ярл.

   — Ладислава? — Стражник принялся что-то путано объяснять на ломаном словенском. — Она. Туда. Идти. Торг. Торг.

   — С утра пораньше продавать увели Ладиславу! — крикнула из клетки какая-то изможденная женщина. — На торжище.

   — Продавать? — удивился Хельги. — С чего бы это? Ведь гораздо выгодней сделать это в Хазарии. А ну-ка поспешим, быть может, еще и успеем.

   Друзья прибавили шагу.

   

   Кажется, не было на свете такого товара, что не продавался бы здесь, на торжище, начинавшемся у самой пристани и тянувшемся почти до самого становища-города. Меха — беличьи, куньи, соболиные, браслеты из цветного стекла, и побогаче — серебряные и золотые, искусно украшенные изящным рисунком из тоненьких проволочек — сканью, такого же рода ожерелья с изображениями волшебных птиц и зверей, металлические бляшки, подвески, замки — всё это были изделия из Ладоги и Белоозера, даже попадались и из Бирки, и из Фризии, но оттуда в основном ткань — хорошее, крепкое сукно — тонкая шерсть, стойкая краска — это вам не черникой плащи красить, что враз выцветет, нет, плащ из фризской ткани издалека видно — легкий, прочный, изящный, такой плащ и от дождя прикроет, и обогреет в холод, а в жару даст прохладу, потому и ценится — несколько рабов смело можно просить за подобную вещь, а уж с десяток полновесных серебряных дирхемов — ногат — и подавно. Торговали всем этим меньше ладожские купцы — у тех уж сезон к концу подходил, расторговались давно, теперь вот в обратный путь собирались, — а больше болгары. Из тех, кто арабских да хазарских конкурентов-торговцев разными глупостями про ладожских людоедов пугает, а сам тишком торгует да за сезон не один раз в Ладогу сплавает. Да и хазары, из тех, что не пугливые, вроде Вергела, часть товара не прочь были здесь сбыть — кто знает, как оно еще в пути придется, вдруг да на мель какая ладья сядет иль нападут на стоянке злые всадники печенеги — проклятье Хазарии, хоть и одного с булгарами да хазарами роду-племени, на одном языке говорят, одних богов когда-то имели. Ну да теперь поразошлись пути-дорожки, хазары — к иудаистской вере склонились, булгары — в пику им — к мусульманству, одни печенеги старой веры не потеряли. Ну, до Булгара, слава Аллаху, пока печенежские орды не добрались, больно уж лесов по пути много, не как в Хазарии — степи.