— Смотри хорошенько, Брэдфорд, — посоветовал коп номер два, показывая на окно. — Ты теперь очень долго эту улицу не увидишь.

— Или вообще никогда, — добавил коп номер один. — Убийство первой степени тянет на пожизненное без амнистии. Особенно если присяжные решат сделать из этого белого яппи пример для назидания. А то решил, что закон не для него и он имеет право зарезать мужика, который трахал его жену.

— Но на время ты прославишься. Первые полосы в «Ньюс», «Пост», может, даже «Таймс».

— Да наверняка в «Таймс», зуб даю, — сказал коп номер один. — Если бы его порезал кто-нибудь из моих братьев, о нем бы вообще ничего не писали. Но этот красавчик с Уолл-стрит? Знаешь, думаю, будет редакционная статья и куча снимков к пятнице.

— Не говоря уж о желтушных ТВ-передачках, типа «Расследование не для слабонервных». Они же будут ползать по твоему дому, пытаться взять интервью у твоей убитой горем жены, подкупят домработницу Гари, чтобы разрешила им снять крупным планом кровать, на которой они грешили, черный подвал, где ты отнял у него жизнь…

— …я уверен, что они и до маленького Адама доберутся. Или, по крайней мере, до его учительницы. «Мэм, как вы сказали мальчику, что его отец убийца?» Крупным планом лицо учительницы, пытающей удержать слезы…

— Теперь всех в доме станут адвокатами называть, — заметил коп номер один.

— Но тебе от гласности будет очень мало пользы, приятель, — сказал коп номер два.

— И О. Джей Симпсона тебе строить не удастся, — добавил коп номер один. — Ты ведь белый, совсем-совсем белый.

Я молчал. Подавил рыдание и старался сдержать дрожь, которая пробегала по моему телу подобно электрическим разрядам.

— Мужик расстроен, — сказал коп номер один.

— Разумеется, он расстроен, — поддержал его коп номер два. — Он теперь понимает всю чудовищность своего преступления и полную безнадежность ситуации, в которую вляпался. Думаешь, он станет говорить о необходимой обороне?

— Разбитой бутылкой в шею сзади — какая же это самооборона? — сказал коп номер два. — И можешь мне поверить, Брэдфорд, хотя я, как служитель закона, не могу одобрить твои действия, как мужчина, я тебе сочувствую. Мука, терзания, ярость, когда ты все узнал, наверное, были невыносимы. Особенно для порядочного семейного человека. И я уверен, что если ты сознаешься — признаешь, что совершил преступление, признаешь свою вину, выразишь раскаяние, попросишь о снисхождении, — суд обязательно откликнется. Особенно если мы его попросим оказать тебе снисхождение. Мы можем даже устроить тебя в одну из тюрем с минимальной охраной… и там не будет братана весом в триста фунтов, который решит, что ты станешь его сучкой на несколько ближайших лет. Не думаю, что им часто выпадает подрочить белого.

К тому времени как мы приехали в Стамфорд, я сказал им, что готов пойти на сделку. После того как меня зарегистрировали и сняли отпечатки пальцев, меня приковали наручниками к столу в тесной комнате для допросов, где я пять часов прождал Гарри Фишера. Ему было около пятидесяти — загар, полученный в пригородных клубах, редеющие седые волосы, двубортный серебристо-серый костюм, отложные манжеты, привычная улыбка преследователя машин с мигалкой, которой он одарил Уиллиса и Флинна, но не меня.