Маркус имел привычку держать себя с Трейси так, словно она воображает себя светской львицей.

– Ты получишь свою статью к четырем, – спокойно ответила Трейси. – Как я тебе и обещала.

– Это я помню. Но так случилось, что мне нужна от тебя сегодня еще одна статья.

Черт! У нее работы и так невпроворот!

– О чем? – спросила Трейси, стараясь казаться безразличной.

– О Дне матери. Мне нужна хорошая статья, причем к завтрашнему дню.

Обычно Трейси занималась интервью с настоящими или будущими компьютерными магнатами, но, как и все остальные, получала и другие задания. Однако Маркус неизменно ухудшал дело безошибочным выбором тем. Для Лили, талантливой, но полной, он всегда приберегал гимнастические залы, случаи анорексии  , конкурсы красоты и тому подобное. Склонному к ипохондрии Тиму оставлял статьи о больницах и методах лечения. Каким то образом он нащупывал слабое место каждого, даже если это не было так просто, как в случае Лили и Тима. Поскольку Трейси редко навещала семью и не особенно любила праздники, именно об этом ей и приходилось писать. Но День матери – это уже слишком!

Мать умерла, когда Трейси было четыре с половиной года. Отец давным давно женился во второй раз, развелся и снова женился. Трейси почти не помнила мать и старалась поменьше вспоминать о мачехе. Она упорно рассматривала квадратный подбородок Маркуса и его бородку, которую скорее следовало назвать утренней щетиной.

– И под каким углом? – спросила Трейси. – Или это должен быть сентиментальный рассказ о том, как я собираюсь провести День матери?

Маркус проигнорировал укол.

– Опиши, как Сиэтл поздравляет женщин матерей. Упомяни рестораны, флористов и остальных наших клиентов, каких только сможешь. Девятьсот слов к завтрашнему утру. Это пойдет в воскресенье.

Боже! Девятьсот слов к завтрашнему утру не оставляли никаких шансов развлечься сегодня с Филом. Трейси снова посмотрела на Маркуса, на его темные вьющиеся волосы, румянец, маленькие голубые глаза и уже далеко не в первый раз пожелала, чтобы внешность Маркуса отражала его подлую сущность. Однако Трейси придерживалась правила никогда не доставлять Маркусу удовольствия своим расстроенным видом. Так что в рамках своей политики она только улыбнулась. Она знала, что раздражает его, и постаралась сделать улыбку ослепительной.

– Как вам будет угодно, мой господин, – ответила она.

– Госпожа здесь только ты, – проворчал Маркус, поворачиваясь и направляясь затемнять отсек другого подневольного журналиста. Однако, уходя, бросил через плечо: – И пожалуйста, постарайся не допускать ошибок в статье о Джине Бэнксе. И я не хочу ничего знать о его ротвейлере.

– У него нет ротвейлера, – крикнула ему вслед Трейси. Затем, потише, добавила: – У него черный Лабрадор.

Она действительно вставляла в свои интервью с очкариками описания их хобби и домашних животных, пытаясь сделать своих героев более живыми, а материал – более читабельным. Кроме того, она любила собак.

Зазвонил телефон, и Трейси вспомнила, что надо договориться с Филом о планах на вечер, но в пять минут десятого это не мог быть он. Фил никогда не вставал раньше полудня. Трейси подняла трубку.

– Трейси Хиггинс, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал энергично и уверенно.

– За что я вечно тебе признателен, – поддразнил ее Джонатан Делано. – Что то случилось?

– Ничего нового, у Маркуса несварение желудка.

– Разве это не хорошая новость? – спросил Джон.

Трейси рассмеялась. Джонатану всегда удавалось заставить ее улыбнуться, что бы ни случилось. Он уже много лет был для нее лучшим другом, как и она для него. Они познакомились в университете, на уроках французского.