Он вспомнил, какой была Джен, когда он впервые встретил ее много лет назад. Это была самая прекрасная женщина, какую он когда-либо видел, а когда она вернула ему его застенчивую улыбку, он просто уже не знал, куда ему деваться от счастья. Она оказалась верной женщиной. Она ждала его, пока он два года служил в авиации, а потом вышла за него замуж. Первые два года они жили в крохотной квартирке, которую снимали на его сержантское жалованье на военно-воздушной базе Поуп в Северной Каролине, где он заканчивал службу сержантом воздушного патруля. Она поехала с ним, когда он вновь начал учиться, она осталась верна ему, когда он пошел на службу в дорожную полицию, бросив школу, потому что был уже слишком стар, чтобы сидеть за партой в окружении малолеток. Она сказала, что все будет в порядке, хотя им пришлось жить на его курсантскую зарплату, а потом на зарплату патрульного первого класса. Потом они долгие годы сводили концы с концами на его жалованье капрала, хотя он почти сразу сдал экзамен на сержанта. Но его постоянно обходили с повышением — то по старшинству, то по протекции. Он? воспитывала детей и делала нудную домашнюю работу она вникала в те вещи, к которым он чувствовал инстинктивную ненависть — ко всем этим счетам, процентам, налогам, чековым книжкам и собраниям акционеров. Она всегда находила время подрабатывать по совместительству неполную рабочую неделю. Она никогда не упрекала его, что он не может зарабатывать столько денег, сколько получал ее отец. И если даже она была разочарована тем, что Бад всего-навсего дорожный полицейский, колесящий по оклахомским шоссе, то никогда не показывала ему этого. Она работала, как вол, из преданности мужу и служа своему понятию о семье. Ее ли это была вина, что со временем она прибавила в весе, что с ее лица исчезла обворожительная улыбка? Неужели она виновата в том, что с годами стала говорить обо всем с грустной, а иногда и горькой иронией?

Внезапно на Бада навалилась черная, как грозовая туча, меланхолия. Он не мог больше этого выносить: тесного, живого ощущения семейности этого старого дома. Он кожей чувствовал себя на месте того сержанта, его жены и детей, сердцем ощутил их безденежье, повседневную борьбу за то, чтобы все оставалось в порядке в их семье. Он вышел на веранду, где стояло кресло, с которого было очень удобно обозревать окрестности. Он сел на ручку кресла и глубоко втянул всей грудью воздух в легкие. Это немного помогло. В накую-то секунду ему показалось, что его сейчас вырвет. Он удивился, что устоял на ногах, так плохо ему стало. Он провел рукой по лицу, и рука бессильно упала вниз.

«Ты же насквозь болен, старый дурак», — сказал он себе.

У него появилось дикое желание взять и удрать отсюда. Просто уйти — и все. К черту Холли и эту дурацкую затею с домом. Ничто не доставило бы ему сейчас такого удовольствия, как бегство от Холли и этой противной домовладелицы. Он захотел назад, к Джен. Если он скажет об этом Холли, вырвет ее из своей груди, то сможет сохранить свой брак и свою семью. Он вернет их себе. Сделай это. Сделай это сейчас!

Но он ничего не сделал. Он вообще не сдвинулся с места. Он сидел и смотрел из окна на тихую улицу: деревья, маленькие домики, бегающие и играющие дети.

— Бад! Бад, солнышко мое, поднимись наверх!

Бад поднялся по лестнице наверх, где были три спальни и туалет, двери их выходили в маленький холл.

— Бад, миссис Райан говорит, что мы можем сломать ту стенку и сделать из двух маленьких спален одну большую.

Зачем надо это делать? Если к ним будут приходить его мальчики, то им нужны будут комнаты, пусть маленькие, но отдельные.