Ветер наконец‑то сменился на западный; то, что когда‑то воспринималось как неудача, теперь было благословением. Мы развернули мокрый парус. Правда, ветер теперь был не только не попутным, но и слабым, и мы тащились, как сонный тайул. Несколько раз я, потеряв терпение, брала весло, но моему примеру следовали с явной неохотой; сытые и напившиеся, мои спутники уже не считали наше положение отчаянным. Хотя я по‑прежнему не знала, насколько далеко до материка, да и Тонху становилось все хуже. Он бредил.

Утром восемнадцатого дня над морем снова поднялся туман, такой густой, что было непонятно, плывем мы или летим. Неубранный парус висел дряблыми складками. Было холодно; даже я, в камзоле, штанах и сапогах, сидела, обхватив руками плечи и подтянув колени к груди. Нгарэйху кутались в одеяла, которые, однако, вновь отсырели и приносили не слишком много пользы. То и дело кто‑нибудь покашливал или хлюпал носом. Картину дополняло неразборчивое бормотание Тонха. Он все время пытался сбросить с себя одеяло – ему было жарко.

– Оставь его! – неожиданно сказал Нгош, когда Ийхэ в очередной раз укрыла больного. – Если ему не нужно одеяло, отдай мне. Он все равно скоро умрет.

– Нгош, как ты можешь так говорить! – возмутилась девушка.

– Не веришь мне – спроси у Эййэ. Ведь это правда, Эййэ?

Черт бы побрал этого Нгоша! Приемы фехтования он схватывал на лету и ранайский алфавит выучил одним из первых, но знай я раньше, как он себя поведет, ни за что не взяла бы его с собой. Однако теперь вопросительные взгляды обратились в мою сторону, и нужно было отвечать. Я не нашла в себе сил соврать что‑то успокаивающее.

Действительно, решение надо было принимать – я и так слишком долго оттягивала это, надеясь, что мы вот‑вот доберемся до колоний и передадим больного в госпиталь.

– Я не врач, – сказала я и, вспомнив, что они еще не выучили это ранайское слово, пояснила: – Не жрица, ведающая травы. Но, думаю, Тонх действительно… может умереть. Боюсь, в нынешнем состоянии его может спасти только ампутация.

– Ампу… что?

– Его нога гниет, и ее надо отрезать, – произнесла я уже более твердо. – Тогда яд от раны перестанет отравлять остальное тело. Тонх, конечно, уже не будет ни охотником, ни воином, но в Ранайе это не обязательно.

Какое‑то время все молчали, шокированные моими словами. Смерть охотника, получившего опасную рану, – это было в порядке вещей и вполне укладывалось в их головах, но сознательно искалечить собрата по племени? Правда, пятнадцать лет назад их соплеменникам уже доводилось проделывать подобное, чтобы освободиться от цепей…

– Он же умрет, если это сделать, – нарушил наконец молчание Нэн. – Кровь вытечет из него. Сыну моего дяди рэтэ‑чу откусил ногу, он умер очень быстро.

– Такая опасность есть, – подтвердила я. – Но если как следует перетянуть ногу, может, удастся этого избежать.

– Чем? От твоей рубашки почти ничего не осталось. Я вытащила ремень из своих штанов.

– У нас нет топора, – продолжила я, – но есть меч.