К счастью, там не было совершенно темно. Свет проникал через узкое горизонтальное окошко, скорее даже щель (туда можно было просунуть в лучшем случае руку, но не голову), у самого потолка. Тем не менее и эту щель перегораживало несколько вертикальных прутьев решетки. Стекла там не было, что в хорошую погоду было только кстати, но во время дождя вода с улицы наверняка стекала в карцер, и грязные разводы на стене это подтверждали. Сейчас, впрочем, пол был сухой и даже, благодарение прогревшему землю тропическому солнцу, не холодный. Вся обстановка помещения состояла из поганого ведра в одном углу и треснувшего кувшина в другом. И больше совершенно ничего, даже какой‑нибудь несчастной подстилки из гнилой соломы. Ах да, еще с вмурованного в стену ржавого кольца свешивалась цепь, свернувшаяся на полу, словно змея, подстерегающая жертву. Я с опаской взглянула на нее, но Анкаха не позаботилась отдать приказание на сей счет, а стражники не стали проявлять инициативу. Они просто заперли за мной дверь и ушли.

Первым делом я заглянула в кувшин – от долгого путешествия по пышащим зноем городским улицам и нервного напряжения ужасно хотелось пить. Вода в кувшине была, правда, на донышке, а стенки изнутри обросли какой‑то зеленью, склизкой на ощупь. Но, рассудив, что ничего лучше мне все равно не дадут, я сделала несколько глотков. Вкус был затхлый, но я не смогла оторваться, пока не осушила кувшин до дна. В конце концов, чем эти водоросли хуже тех, что росли на дне ручья?

Несколько раз обойдя свою камеру и не обнаружив, разумеется, никаких возможностей для побега, я уселась на грязный каменный пол – а что было делать? – и предалась невеселым размышлениям. Такой плохой ситуации не было еще никогда. Впервые в жизни я лишилась абсолютно всего, даже одежды. Какой‑то философ утверждал, что по‑настоящему свободным может быть лишь тот, кто не владеет ничем. Его бы на мое место, теоретика чертова… Но хуже всего было то, что, как я понимала, так просто Анкаха от меня не отстанет. Убедившись, что меня не удалось сломать психологически, она перейдет к более действенным мерам. Будучи приемной дочерью палача, хоть он и не учил меня своему ремеслу, я вполне могла себе их представить. И даже не физическая боль сама по себе пугала меня больше всего. Самое страшное, что Анкаха может захотеть меня изуродовать, искалечить на всю жизнь. С нее станется. Там, в зале, я старалась не смотреть на ее шутов, уж больно сильное отвращение они вызывали, а теперь силилась припомнить каждую черту их облика. Нет, вроде бы своим безобразием все они обязаны природе, а не инструментам палача… но, даже если и так, это ничего не доказывает. Просто никто из них не оказался достаточно строптивым. Они небось еще и радуются, что хорошо устроились, развлекая такую богатую и могущественную госпожу, вместо того чтобы побираться на улице.

Можно, конечно, наступить на собственную гордость и смириться. Надеть шутовской наряд и кривляться на потеху старой стерве. Но… стоит позволить сломать себя один раз, и тебя будут ломать всегда. Будешь уступать все дальше и дальше, скатываться все ниже и ниже. Сначала убеждая себя, что делаешь это лишь для того, чтобы втереться в доверие и выждать удобный момент для побега. Потом желание бежать померкнет перед страхом наказания в случае поимки… потом начнешь отыскивать в своем положении положительные стороны… и в конце концов превратишься в абсолютное ничтожество, пресмыкающееся перед хозяйкой уже совершенно добровольно. Лучше тысячу раз смерть, чем это. Я не знала, действительно ли я – я! – могу пасть так низко, но проверять экспериментально у меня не было никакого желания.

Я со стыдом вспоминала то, пусть очень краткое, мгновение, когда мне захотелось искать спасения от Анкахи у капитана «Королевы морей». Он был негодяем, он продал в рабство меня и моих учеников, я ненавидела его и с удовольствием бы убила, если бы представилась возможность, – и все же на миг я подумала о нем как о защитнике.