Каждый день я выходила на берег и, кутаясь на сыром ветру в шубу, вглядывалась в море, которое все никак не хотело очищаться ото льда. На самом деле я так и не дождалась этого знаменательного события. Ибо уже в начале четвертой декады ожидания, когда я в очередной раз топталась возле обледенелого причала, с тоской озирая горизонт, за мной прибежал какой‑то туземец, объяснивший на ломаном гантруском, что меня «весьма зовут». Как оказалось, пока я высчитывала, когда за мной отправится корабль, с севера прибыл посланец на упряжке цуцапи. Это был гантрус, и, как ни удивительно – не думала, что кто‑то из них это умеет, – упряжкой он управлял сам. Хотя оно и понятно – он должен был увезти меня, а больше чем двоих, учитывая вес саней, одежды и припасов, цуцапи не потянут.

В путь мы отправились немедленно, и не вдоль побережья, отклонявшегося к западу, а строго на север, в глубь континента. Мой спутник был хмур и неразговорчив; в общем‑то понятно, что платили ему не за болтовню, но за весь первый день не обменяться со мной ни словом – это было, пожалуй, чересчур. Я бы подумала, что он немой, если бы время от времени он не покрикивал на цуцапи.

Все же он был представителем цивилизации, так что ночевали мы уже не в снежных домах, а в палатке. Что, впрочем, было сомнительным преимуществом – когда дул ветер и мела поземка (а в первые дни пути погода была совсем не весенней), в палатке было, пожалуй, даже холоднее, чем под снежным куполом. Но гантрус, вместо того чтобы прижаться поплотнее ко мне, как сделал бы не только воцумаки, но и благоразумный ранаец, демонстративно отворачивался носом к стенке. Вряд ли он принадлежал к высокой касте, но он был мужчина – и, соответственно, брезговал прикасаться к женщине вне брачного сезона. «Ну и пусть греется своей спесью!» – думала я, отворачиваясь в противоположную сторону.

Спесь, как видно, согревала не очень хорошо – пару раз я слышала сквозь сон, как он ворочается, вроде бы даже он зажигал масляную плошку – неужели рассчитывал на тепло ее слабенького огонька?

Наконец в одну из ночей – кажется, шестую или седьмую – я проснулась окончательно и, приоткрыв глаза, увидела, как колеблется на стене и потолке палатки его огромная тень. Мне стало любопытно, что он там поделывает. Стараясь не шуметь, я медленно повернулась; он этого не заметил, ибо сидел, отвернувшись в угол, и…

В первый миг мне показалось, что он перерезает себе горло.

Я испугалась не столько за него, сколько за себя: если кто‑то из гантрусов желает покончить с собой, ветер ему в парус, но что я буду делать одна посреди снегов, не умея обращаться с цуцапи?

– Что ты делаешь?! – воскликнула я.

Его рука дернулась, и на шее показалась кровь. Однако он тут же отдернул нож, так что, видимо, самоубийство пока не входило в его планы.

– Не лезь не в свое дело, – зло буркнул он.

– Ты водишь ножом по шее, – настаивала я. – Могу я узнать, что это значит?

– Это значит, что мой отец был идиотом! – вдруг вырвалось у него. – Похотливым кретином! Оказавшись в брачный сезон на юге, он предал достоинство касты, спутавшись с воцумаки!

Так вот оно что. Значит, он – полукровка. Действительно, для гантрусов, у которых не допускаются браки даже между кастами, ребенок от дикарки – это чудовищное попрание всех норм. Его отец, должно быть, действительно был не в себе, если признал такого сына.