Но медик убит. И с того момента прошло уже достаточно времени, чтобы Артемий Петрович смог самостоятельно оглянуться вокруг и начать собственную игру.

— Так чем, на самом деле, вызван ваш визит? Или же вы хотите оскорбить меня вашими подозрениями, что я легкодоступна? — спрашивала Елизавета.

Казалось бы, что слова звучали строго. Но цесаревна уже устала оплакивать Лёшку-Розума. Ей надоело уже иного человека обвинять во всех бедах. Она винила гвардейского офицера, скорее, даже не в том, что искренне считала, что именно Норов и убил Разумовского. Она обвиняла гвардейца в том, что тот не ищет с ней встречи.

И ничто не могло быть оправданием: ни женитьба Норова на взбалмошной девке, ни то, что глупая девчонка Анна Леопольдовна придумала себе девичью любовь к Александру Лукичу. Лиза привыкла к тому, что её боготворят, что её все любят. Любовь же для этой женщины — это всегда получать, но крайне редко отдавать долги.

— Ну что же вы молчите, Артемий Петрович? Явите же мне свои таланты! — Лиза уже откровенно издевалась над Волынским. — Или ухаживайте так, чтобы я передумала, или же изъявляйте причины прихода. Что же вас побудило, на второй день Пасхи прибыть ко мне, да еще и забыть яйца [вряд ли Елизавета намекала в этом на что-то. Яйца — лишь только яйца].

А вот министру нужно было немного времени, чтобы перестроиться. Он-то посчитал, что Елизавета Петровна будет уже счастлива от того, что её хоть кто-то, а тут еще такой статный вельможа, посетил. И что бабе, а дочь Великого Петра в глазах Артемия Волынского была, прежде всего, бабой, нужна ласка.

Так что, посчитав себя неотразимым, ещё ого-го каким, Артемий Петрович устремился в Стрельну, где, словно птичка в золотой клетке, и находилась Елизавета Петровна. Цесаревна лишь только была приглашена на всеночное бдение в храм, и даже не к столу императрицы. Так что как не хотела умерить свою злость в великий праздник цесаревна, получалось плохо.

— Я вас нисколько не привлекаю? — несколько даже теряя самообладание, спросил Волынский.

Артемий Петрович прекрасно понял, что этим вопросом он разрушает и без того хлипкий соломенный мост к сердцу, а скорее, к телу Елизаветы Петровны. Но слишком сильно было задето самолюбие министра. Ведь сложно в Российской Империи найти более самолюби́вого человека, чем Артемий Петрович Волынский. Только он своё самолюбие старательно скрывает. Впрочем, не всегда это и получается сделать.

— Вы не любы мне, яко муж! — сказала-отрезала Елизавета. — Но разве же мы не можем быть соратниками?

Волынский сделал два шага влево, крутанулся, три шага вправо. Задел его такой прямой отказ. Он дважды уже открывал рот, чтобы сказать что-то гневное, но вовремя смог себя остановить от очень уж необдуманных поступков. — Пусть будет так! — на выдохе, стараясь говорить спокойно, произнёс Артемий Петрович.

Елизавета Петровна к этому времени уже спокойно сидела и, словно в театре, наблюдала за арлекином. Её забавляла реакция Волынского. Выглядел мужчина даже несколько комично. Но Лиза не засмеялась.

Елизавета Петровна многое знала о Волынском. Медик Лесток в постели оказывался очень разговорчивым. Дочь Петра Великого знала о том, что Лесток вёл переговоры с Волынским и с какой-то ещё группой чиновников, чтобы заручиться их поддержкой и в конечном итоге поставить Елизавету Петровну на престол. Также знала Елизавета и о том, что медик рассорился с министром. И по той причине, по которой и сама Елизавета до конца так и не доверяла Лестоку [в деле Волынского фигурировал Лесток, но медику тогда получилось улизнуть от правосудия. Скорее Волынского «скормили» при всеобщем одобрении всех политических сил. В этой реальности Лестока нет].

Лесток нужен был Лизе. Она на словах говорила о том, что любит Францию, что всё французское для неё намного ближе, чем немецкое.