Несмотря на то, что, по моему мнению, мы передвигались преступно медленно, крымцы не ожидали и этого. Они ориентировались, наверное, на походы еще Василия Голицына, или на не совсем удачные боевые действия Петра Великого.

— Ола! Ола! — доносился крик со стороны атакующей крымской конницы.

Чего не отнять — они сильны духом и явно не трусы. Вот так, жертвуя собой, стараются заставить нас остановиться перед Перекопом. Может, перегруппироваться или даже временно отступить нашему войску. Всё равно стараются — а явно же не могут надеяться на победу. И мы могли бы отступить, если только с первых штурмов не взять Перекоп. Доступа к озерам у нас нет, была бы жара… Того и гляди, что при таком колоссальном преимуществе пришлось бы сворачивать кампанию.

А ещё дней двадцать, может, даже меньше — и придёт хан со своим большим войском. Более того, как показывали пленные, турки также активизировались и могут не только укреплять свои гарнизоны в приморских крепостях, но и формировать какое-то войско, чтобы ударить по нам с Запада.

— Штуцерам приготовиться! — выкрикнул я, когда просто надоело смотреть за работой русской артиллерии.

Да, мы находились в стороне, но не настолько далеко от разворачивающегося сражения, чтобы с фланга не было возможности помочь своим. Не генерал-лейтенанту Леонтьеву я помогал, я лишь только хотел победы русского оружия. Даже если бы Леонтьев стал предателем. Хотя, при всём моём негативе к этому человеку, в подобное я не верю. Врун, зазнайка, карьерист — пусть, но не предатель.

— Бах-бах! — метров за шестьсот до ближайшего противника стали стрелять мои штуцерники.

Не бог весть какая поддержка. Даже из штуцеров попасть с такого расстояния прицельно настолько сложно, что это дело погрешности от нуля. А вот не прицельно, залпом — то вполне даже. Пуля долетит. А когда будет еще и конусная пуля с расширяющейся юбкой… Юбкой…

Вспомнилась моя семейная жизнь. Но как вспомнилась, так и забудется. Не ответила ни на одно письмо! Вот же сучка. Приеду, кровать поломаю, а не выпущу…

Вообще без дела сидеть я не мог, вот и мысли лишние появляются. Я видел, как и башкиры били копытами, желая проявить себя. Однако на фоне того нашего сражения, что уже переходит в стадию легенд и преданий, остальной русской армии нужно было проявлять себя. Ведь выходило, будто бы воюет только мой отряд. Хотя немало мелких отрядов крымцев были разгромлены другими.

И тут стоящий рядом со мной Алкалин сказал что-то невнятное. Для меня это был какой-то «абырвалг», то есть набор звуков. Но по выражению лица старшины я понял, что с его уст слетают какие-то проклятия.

В бой пошла калмыцкая конница. Калмыков в русской армии было несравненно больше, чем башкир — шесть тысяч всадников. Я не питал никаких негативных чувств по отношению к калмыкам. А вот между башкирами и этим народом была неприязнь, и в данном случае — жгучая ревность.

Между тем калмыцкая конница набирала разбег. Впереди были воины с пиками. Мне было непонятно, зачем именно сейчас отправлять конницу, когда можно ещё ударить ближней картечью. Наверное, для генерал-лейтенанта Леонтьева уже то, что пушки были выдвинуты на первый ряд, — великое новшество. Остальное перекраивать у него уже запала не хватило.

Рисковать артиллерией командующий не хотел. Хотя как по мне, так и никаких рисков не было. Удар ближней картечью практически смёл бы остатки крымской конницы. А если ещё после выдвинуть вперёд линию пехоты, то они бы завершили разгром. Но что ж, генералу должно быть виднее.

И так было ясно, что победа за нами.

Таранным ударом калмыки прошили всё крымско-татарское войско и по дуге ушли дальше. Сразу же в бой были отправлены казачьи соединения. Тут бы ещё и башкирам дать порезвиться! Но нет, разгром завершали именно конные казаки, а также два полка уланов.