Вот только в нынешней России очень многое зависит от настроения Её Величества Императрицы. Не хочется предполагать, но думаю, что вполне реальным может быть обвинение в мою сторону, если государыня просто-напросто напугалась.

Конечно, в обвинительном приговоре не будет такой формулировки: «Приговорён к четвертованию за то, что разбудил государыню!» — там придумают что-то другое.

Попрощавшись с Ломоносовым и наказав ему, что те три папки, которые были мной уже поданы Михаилу Васильевичу, он может забрать с собой в «Асторию», я отправился в Петропавловскую крепость.

Эка меня судьба бросает! Уже и арестант.

Глава 11

Тюрьма выгодно отличается от могилы тем, что ее двери когда-нибудь откроются.

Аль Капоне

Петербург

28 ноября 1734 год

По дороге в Петропавловскую крепость у меня были мысли о том, чтобы сбежать. И о том, чтобы начать требовать аудиенции с Её Величеством, дабы объяснить ей лично, что произошло. В какой-то момент хотелось и вовсе прямо обвинить в случившемся Алексея Разумовского. Да ведь Ушаков и так будет знать, откуда растут причины ночного городского боя. Лишь очень не хотелось, чтобы Петербург узнал, что Елизавета Петровна была у меня этой ночью…

Через полтора месяца у меня должна состояться свадьба. Рассчитываю, что мои родители прибудут в Петербург не позднее, чем к Рождеству. И что ж они услышат о своём сыне? Грешник, который пользует одну девицу, пусть и не девицу вовсе, а опытную женщину, а венчаться перед Богом намеревается совсем с другой.

— Ваше превосходительство, рассчитываю на то, что некоторые подробности останутся для общества тайной! — сказал я, когда мы уже ехали в карете по направлению к Петропавловской крепости, благо, здесь недалеко.

— Александр Лукич, я понимаю, что вы оборонялись. Всё понимаю… Но на всё воля Господа нашего и государыни! — отвечал на это мне Ушаков.

Вот только сколько мы с ним дальше не разговаривали, я все больше убеждался: Андрей Иванович вел свою игру. И мог ли он приложить свою руку к тому, что случилось ночью? Сложно это предполагать. Слишком мало у меня вводных. Только чуйка. А она не так чтобы и часто обманывает.

— Я уверен, что скоро все образуется. А мне нужно идти. Не взыщите, но побудьте тут, — сказал Ушаков, «облагодетельствовав» меня лишь скоротечным разговором, и удалился.

И вот я сижу в застенках злобной Тайной канцелярии в Петропавловской крепости. Жду, когда в полдень должна прогреметь пушка. Жду, да что-то никак не дождусь. Явно полдень миновал, а выстрела всё нет. И вот теперь припоминаю, что эту традицию привнесла Екатерина II. Хотя неплохо было бы извещать жителей Петербурга о том, что приблизился полдень, часов-то почти ни у кого нет.

Впрочем, я несколько грешу, говоря о том, что нахожусь под арестом. Кровать мне предоставлена не хуже, чем та, на которой этой ночью я устраивал марафон плотских утех с Елизаветой Петровной, только что без балдахина. Тут же и стол, стулья, писчие принадлежности. На столе стоит кувшин с вином, мясо, хлеб.

Так что определить своё пребывание в Петропавловской крепости как арест и заточение — было бы покривить душой. Тем более, что и сам Андрей Иванович Ушаков напирал на то, что он меня не арестовал, а только лишь оградил от необдуманных действий.

Разговор с главой Тайной канцелярии рискну даже назвать вполне дружелюбным. Можно сколько угодно на него обижаться, но что такое служба — я прекрасно знаю. В городе произошла стрельба, и разбираться с этим взялся именно Ушаков.

Ведь не шутка — стреляли в полутора верстах от Зимнего дворца, где в это время почивала императрица.