А татары всё еще пытались зайти в образовавшуюся брешь. Те, кто уже понял, что они в ловушке, не могли выйти, их подпирали другие. Но теперь, даже если прекратить стрелять, конным будет просто невозможно зайти внутрь наших укреплений. Тут образовалась свалка из человеческих и конских тел.

Не все были убиты, но многие крымские всадники сейчас лежали и взывали о помощи, сдавливаемые тяжестью своих соплеменников и лошадей. Страшная смерть, если задохнуться под тяжестью братьев по оружию.

— В штыки! Вперёд! — скомандовал я.

Когда рота бойцов, переступая тела убитых врагов, карабкаясь по завалам пошла в атаку, я, уже не обращая внимания на этот фланг, направился к центру нашего укрепрайона.

Там, справа, оставалось только лишь добить кого-то из татар, которые запутались в стременах или лежат, придавленные конями, — взобраться на тела поверженных противников и их убитых лошадей и закрыть брешь в укреплении. На этом фланге напор теперь можно сдерживать лишь только отстреливаясь от татар, численность которых изрядно уменьшилась после избиения внутри вагенбурга.

— Смолин, спешиться и на помощь преображенцам! — выкрикнул я, понимая, что ещё пару таких криков — и мой голос может осипнуть.

У меня оставался только один резерв — это Смолин и его конная полусотня. Янычары и преображенцы уже рубились внутри наших укреплений. Кашин, заняв позиции подальше, с тыла, точечно отстреливал некоторых особо ретивых османов, но они, уже будучи меньшим числом, чем преображенцы, всё равно пёрли вперёд. И центру нужно было помочь свежей силой.

А вот на левом фланге всё было нормально. Там уже штуцерники методично отрабатывали, успевая даже перезаряжаться. На миг подумал — что же они тогда смогли бы сделать, если бы имели в своём распоряжении пули Минье или Петерсона? Когда перезарядка занимает секунд двадцать? А стрелять можно значительно дальше!

Нет, я всё-таки буду внедрять эти пули. И для нарезного оружия, и расширяющиеся — для гладкоствольного, пули Нейслера. Накоплю достаточно пулелеек или произведённых на заводе пуль — и пускай хотя бы мой батальон, или те люди, за которых я буду отвечать в бою, выигрывают все свои сражения с минимальными потерями, помогая всей русской армии.

Я уже наблюдал, как в бой вступил со своим личным плутонгом Саватеев. Янычары рубились отчаянно, смертельно красиво. Если офицеры преображенцев ни в чём не уступали отдельно взятому турецкому профессиональному воину, то вот солдаты-гвардейцы всё-таки проигрывали в индивидуальных схватках.

И тут в бой стали вступать мои измайловцы. Я, уже было направивший своего коня в гущу сражения, чтобы помочь, чтобы обогреть свою шпагу турецкой или татарской кровью, — остановился. Горячее сердце требовало выхода адреналина, личного участия в бою.

Вот только холодный разум требовал иного. Сейчас я мог наблюдать результаты всех наших тренировок, то, чем мы теперь отличаемся от других гвардейцев. Я должен иметь такой анализ, чтобы дальше воспитывать своих бойцов, чтобы они вот так же были не просто на голову выше преображенцев, но чтобы любых противников могли сражать.

Вот один из моих солдат, придя на помощь преображенцу, подсёк ногой турка и не стал уже обращать внимания, что дальше с этим противником будет, грамотно отвёл удар ятагана другого врага, и прикладом, от всей нашей гвардейской души, приложил очередного янычара.

Ничего сверхъестественного боец не показывал. Лишь только отточенные грамотные движения, доведённые до автоматизма, ну и умение думать в бою. А это уже, наверное, суперсила.

Два янычара вырвались из полукруга, где они сражались и побежали почему-то в сторону нашего обоза. Что они хотели сделать, я даже не собирался предполагать. Хлестнув коня, я резко рванул им на перерез.

— Бах! — разрядил я свой первый пистолет.

Вражина завалился навзничь в грязь.