Иван с громовым «Ннно! Пошла!» тут же натянул левую вожжу и хлестнул правой, отчего кобыла, чуть не опрокидывая коляску и почти ломая оглобли, с треском резко развернулась на другую сторону Тверской, вопреки всем правилам движения прямо перед носом ломовика, огромной телеги, на которой лежала груда битых кирпичей, едва укрытых грязной рогожей. Совершив этот внезапный маневр, Иван на полной скорости погнал вниз по Тверской в сторону Кремля. Я, уже не скрываясь, посмотрел назад и увидел как пролетка преследователя попыталась сделать тот же финт, но было поздно, потому что ломовик перегородил ей дорогу, а от дома генерал-губернатора, вовсю дуя в свисток, уже бежал дежуривший там городовой с шашкой.

– Оторвались? – спросил Иван, не оборачиваясь.

– Оторвались, – ответил я удовлетворенно и откинулся на спинку сиденья.

И действительно, погони за нами больше не наблюдалось, так что мы просто поехали в сторону Новинского бульвара. Я открыл газету и быстро пробежал глазами по заголовкам. Однако ничего такого, что бы меня заинтересовало, не нашел. Иван поглядел через плечо, не переставая управлять лошадью, и заметил, что я читаю газету. Сам он газет никогда не читал, но не потому, что был неграмотен, просто новости среди извозчиков передавались совершенно другим путем – устно, когда они в часы обеда собирались где-нибудь в «Лондоне» или других извозчичьих кабаках выпить чаю и закусить. А поскольку в Москве было более полутора тысяч извозчиков и работали они во всех концах Первопрестольной, новостей у них бывало побольше, чем во всех газетах вместе взятых. Однако зная, что я служу как раз в газете, Иван всегда высказывал уважение газетам, торчавшим из моего кармана.

– О чем пишут? – спросил он.

В этот момент я как раз читал опубликованный в «Ведомостях» прогноз погоды на ближайшие три дня.

– Пишут о том, что похолодает и ожидаются дожди.

Иван поднял голову и посмотрел на серое небо.

– Ну, так это и без газеты понятно, – сказал он. – Главное – войны какой не ожидается?

– Нет, – ответил я.

– И то хорошо, – с облегчением сказал Иван и начал притормаживать, потому что мы уже въезжали в Проточный переулок.

Я указал место, где собирался выйти. Иван остановился, но предупредил, что ждать меня здесь он не сможет, поскольку на стене дома висела казенная табличка, объявлявшая, что стоянка извозчиков в данном месте запрещена. Я ответил, что меня и не надо ждать и он может ехать по своим делам. Я сам вернусь домой. Если, конечно, вернусь, подумал я невольно. Обрадованный Иван поблагодарил меня и поехал искать себе седоков – так он делал всегда, прибавляя к тому жалованью, которое я ему платил, еще немалый доход. Выйдя, я не забыл прихватить с собой трость и застегнул пиджак на все пуговицы, потому что продрог за время езды.

Я и сейчас по прошествии многих лет помню вид, открывшийся мне по выходу из темной арки. Пустырь, огромный обветшавший дом с давно уже осыпавшейся штукатуркой, стены почти черного цвета от грязи, которая въелась в обнажившуюся кирпичную кладку. Он был весь облеплен дощатыми серыми сараюшками – в них ютились те, кому не досталось место внутри. Тут же отдельно стояли такие же серые и грязные амбары местных торговых заведений – бакалея, чайная и водогрейная. Хотя последней разрешали торговать только кипятком, хозяин продавал обитателям дома и собиравшимся сюда окрестным подонкам водку и закуску – требуху, селедку и куски жареной колбасы из мяса, которое, как выражались местные, совсем еще недавно мяукало или лаяло. Торговали водкой тут и днем, и ночью – из специального окошка.

Сейчас, впрочем, во дворе было почти пусто – днем одни обитатели Аржановки работали по своей нищей специальности, а другие отсыпались перед ночной воровской сменой.