Пройдя несколько десятков метров, то и дело сворачивая, "Аббат" остановился перед дверью лифта, ведшего на поверхность. Поднявшись, он оказался в неприметном здании частного аэродрома, взлётно-посадочная полоса которого примостилась в одной из долин. Скрытый среди горных склонов, аэродром был недостижим для двигающегося по земле. Разве что, желание того попасть сюда было бы очень велико, и он обладал альпинистской подготовкой. С воздуха же... Впрочем, какой пилот захочет сесть в незнакомом месте, без указаний диспетчера и наземных огней? Но все эти маяки были только для своих. Так что, это было поистине тайное место.

   Он вошёл в ангар, в котором стояли самолёты, чьи хозяева нынче были внизу. И занимались тем, что переливали из пустого в порожнее. Сделанный из листов алюминия, он, покрытый пылью и поросший мхом, был так же незаметен сверху. Не то, чтобы это делалось специально, но раз уж так вышло, то пусть.

   Гроссмейстер занял место за штурвалом своего реактивного самолёта и взлетел. На ближайшую неделю он запланировал себе отдых. И намеревался провести отпуск в одном из отелей Майами. Одном из многих, принадлежавших ему.

   Внизу проносились облака, а он, включив автопилот, пытался "объять необъятное". И как для муравья непостижимы помыслы случайно забредшего в лесную чащу человека, так и для него было почти невозможно понять ход мыслей всеобъемлющей сущности. "Если, конечно, это можно назвать мыслью", - невесело усмехнулся он. - "Ведь для НЕГО, даже не подозревающего о нас, наши, так называемые мысли подобны примитивным инстинктам тех же муравьёв. Сиюминутные и быстротечные, направленные на удовлетворение примитивнейших потребностей".

   Неприятно было сознавать, что все чаяния человечества, для кого-то - ничто. От безысходности опускались руки, а всё тело охватывала слабость. И он, в безутешной ярости, если конечно она, ярость, бывает такой, внезапно "перешёл".

   Гроссмейстер ощутил знакомое напряжение всех мышц, на смену которому пришло полное расслабление. Как будто тело, исчезло.

   Перестав быть человеком, он вновь с удивлением обнаружил, насколько личностны и сиюминутны были все его порывы. Сознание устремилось к величию, на протяжении многих веков скрытому в глубине человеческого духа. Но тут же, захваченное прикосновением этого огромного, необъятного и грандиозного тут же потеряло ко всему интерес.

   Кто я?.. И зачем?..

   Каждый раз был первым. И, рождаясь заново, и проходя все стадии осознания себя, он с трепетом в душе ожидал: Вот... Вот сейчас. Ещё немного, и он поймёт, постигнет...

   Дром-м-м... С гулом в ушах, покрытый холодным потом и с дрожью во всех членах он "материализовался". Как всегда - именно там, где и хотел. Среди отребья, приговорённого судами Великого Рима "К Гладиусу". О нет, в них не было абсолютно никакого величия прославленных бойцов, сражающихся в поединках и, порой, завоёвывавших свободу своими победами. Это было именно отребье, смертники, предназначенные для участия в травле. И "противниками" их были хищные звери, жизнь каждого из которых ценилась неизмеримо больше чем жалкое существование всей швали, наполняющей эту казарму. У них был только один путь. Умереть. Страшной и мучительной смертью, будучи разорванными когтями и зубами. И впереди - никакой надежды, дожить до заветного, двенадцатого поединка. И навсегда покинуть арену. В окружении рукоплесканий и имея то, что не измерить сотнями талантов золота.