Вопреки обыкновению, кто-то шагнул на арену сам. Ланиста был удивлён, ибо обыкновенно приходилось древками копий выгонять "добровольцев". Мало, мало было желающих поучаствовать в экзотическом шоу.

   Вышедший раб, одетый в чистую рубаху и варварское изобретение, называемое штанами, снова нарушил традицию, отказавшись от чаши дешёвого вина, призванной придать смелости обречённым.

   "Наверно, из Готов", - мелькнула мысль. - "Они, там, у себя, пьют нечто, напоминающее по вкусу мочу, называя это пивом. Одно слово - дикари. Ибо только варвары делают хмельное, варя проросшие зёрна ячменя, вместо того, чтобы, подобно людям утолять жажду благородными напитками, получаемыми из виноградного сока".

   Скорее по многолетней привычке, чем по необходимости, ланиста подтолкнул древком копья странного смертника. И... не попал. Неуловимым движением тот выхватил у него оружие и, сломав его в руках, бросил тупой конец обратно. После чего усмехнулся и взмахнул рукой. В глазах ветерана арены всё померкло, и он повалился на каменные плитки прохода, ведущего к смерти.

   Над грязным песком, впитавшим много, очень много крови, роились мухи. Нещадно палило солнце, навевая мысли о послеобеденной сиесте со стаканом холодного лимонада в руке. Нежные пузырьки воздуха стремятся вверх, на волю, и мелодично позвякивают кубики льда. "У бедных животных наверняка блохи". "Аббат" усмехнулся. Достойные мысли во всех отношениях достойного мужа.

   Сзади лязгнула калитка, через которую вытолкнули на арену его "соратников". Он обернулся, с жалостью посмотрев на обречённых. Измождённые, они широко раскрытыми от ужаса глазами смотрели не него, идущего на встречу двум десяткам диких зверей. Чьё количество ровно вдвое превосходило число смертников. Иначе - не будет эффекта. Ведь только голод и численное превосходство может заставить хищников напасть. Ибо, они сами боялись. Увы, только в сказках и легендах львам приписывают смелость и благородство. В реальной же жизни...

   Львы явно не хотели атаковать. Гроссмейстер шагнул вперёд и воинственно крикнул, издав вопль своего племени. Но, не чуя запаха страха, обычно исходящего от их жертв хищники испугались сами.

   Губы человека растянулись в улыбке.

   "Всё врут. И никакие вы не цари зверей. Собаки. Жалкие, побитые собаки, только и умеющие, что нападать на того, кто слабее".

   Он сделал ещё шаг и заорал во всю мощь своих лёгких. Вкладывая в кличь первобытную ярость и давая волю эмоциям. Звери оскалили клыки и попятились. На трибунах послышался ропот. Тут и там звучал откровенный смех.

   Человек махнул рукой и, отвернувшись, побрёл прочь. Это было понятно. Жертва спасалась бегством и вот уже один из зверей неторопливо затрусил вдогонку, всё ускоряя бег. Прыжок... И зверь забился в агонии, нанизанный на остриё копья. В ярости махая лапами, он пытался достать своего врага, но тот уже выдернул оружие, доставлявшее столько мучений. Но, ободрённая примером вожака, на одинокого смельчака бросилась вся стая. Белая рубаха окрасилась кровью. Залился в судорогах на песке арены ещё один зверь, но человек уже скрылся в клубке тел, которые вёл самый свирепый хозяин в мире. Голод.

   С благоговейным ужасом наблюдала собравшаяся публика за страшным в своей ярости клубком. Но, когда звери, перестав терзать тела своих сородичей, отступили, по цирку пронёся изумлённый вздох. Ибо, кроме убитых странным одиночкой и растерзанных трупов животных, на арене не было НИЧЕГО. Не то, что останков отчаянного храбреца, даже обрывка одежды не сохранилось на окровавленном песке...

   А человек, взбудораживший своим появлением один из провинциальных городков Древнего Рима, уже растворился, купаясь в необъятных волнах ставшего таким привычным и остававшимся непостижимым НЕЧТО.