|
Изучая тщательно эти случаи, я начал постепенно осознавать, что на наших занятиях мы не излагаем какую-то уникальную информацию об этих убийствах, и прежде всего потому, что такой информации нет. Книги о Мэйсоне были написаны с точки зрения прокурора или журналиста, освещавшего нашумевшее убийство и бравшего интервью у второстепенных последователей Мэнсона. Но где уникальное понимание хода рассуждений самого Мэнсона, о котором полицейский должен получить представление, посетив курс криминальной психологии в ведущем учебном учреждении мира для правоохранительных органов? Большинство из тех, кто описывал дело Мэнсона со стороны, давно пришли к мнению, что он был «психом» и что на основе изучения его поступков ничего нового уже не получить. Но что если он был не просто «психом»? Значит ли это, что мы можем узнать что-то новое на основе спровоцированных им убийств? К сожалению, на этот вопрос не было ответа, потому что в нашем распоряжении имелось только то, что и в распоряжении всех остальных. Что касается Ричарда Спека, убийцы восьмерых медсестер в Чикаго, то материал о нем в чем-то был лучше – книга, написанная взявшим у него обширные интервью психиатром. Но даже такие интервью казались недостаточными, потому что проводивший их человек или не прошел подготовку для общения с преступниками, или не рассматривал ситуацию с точки зрения представителей правоохранительных органов, что было необходимо для наших учеников. Мне хотелось лучше понять образ мыслей жестоких злодеев, прежде всего для удовлетворения собственного любопытства, но также и для повышения преподавательского мастерства, чтобы посещавшие наши занятия полицейские выше их ценили.
В то время, когда я пришел к такому умозаключению, ФБР практически не интересовалось убийцами, насильниками, педофилами и другими преступниками, нападавшими на граждан нашей страны. Большинство этих жестоких преступлений полностью попадало под юрисдикцию местных правоохранительных органов и не считалось нарушениями федерального законодательства, которые и призвано было расследовать ФБР. Но мы в Академии преподавали криминологию, так что лично для меня изучение образа мыслей преступников имело значение – в отличие от большинства моих коллег и начальников. Они не хотели иметь по этому вопросу никакого дела. Я же, напротив, только глубже им заинтересовывался. Продолжать исследования меня поощряли люди, с которыми я встречался на конференциях и съездах профессионалов из области психического здоровья и смежных дисциплин. Любопытство заставило меня, помимо прочих организаций, вступить в Американскую психиатрическую ассоциацию, Американскую академию судебных наук и Американскую академию психиатрии и права. Никто из моих коллег в ФБР не видел пользы в таких ассоциациях, да и само Бюро довольно долго не воспринимало их как особенно полезные. На протяжении многих лет я сам оплачивал членские взносы в этих и других организациях, хотя Бюро время от времени компенсировало мне расходы на посещение профессиональных конференций. Такое пренебрежение советами психологов было частью распространенных в Бюро убеждений в том, что если что-то и нужно знать о преступниках, то Бюро уже об этом знает. Я же придерживался иной точки зрения и считал, что нам есть чему поучиться, что многие эксперты вне правоохранительных органов могут нас поучить кое-чему неизвестному. Мои горизонты, несомненно, расширились, когда я начал посещать конференции, позже выступать на них в качестве приглашенного гостя и делиться результатами своей работы с кем-то, помимо представителей полиции. Встречи с психиатрами, психологами, специалистами по уходу за жертвами насильственных преступлений и другими профессионалами в области психического здоровья побудили меня к дальнейшим исследованиям, которыми я мог заниматься, обладая преимуществом своего уникального положения. Разъезжая по стране «по гастролям» (в рамках выездной школы), начал посещать местные отделения полиции и просить их сотрудников предоставить копии дел особенно примечательных преступников – насильников, педофилов, убийц. |
