Я сделал ещё один глоток кофе и посмотрел вокруг. Лагерь жил обычной суетой: кто-то тащил связку дров на кухню, где-то спорили из-за очереди в караул, под деревом чистили оружие. Всё выглядело привычным, будничным.

Интересно, сколько человек в лагере знают про аптекаря? Пять? Десять? Кто присутствовал при разговоре Педро с Пиньейро? Кому потом рассказал? Не хочется, чтобы такое деликатное дело стало достоянием общественности. Хотя намеки Мануэля, что в разведке не все ангелы, и о скелетах в шкафу, которым нельзя позволять руководить собой, вроде как говорили: мои умения учтены и при случае меня попросят повторить. А ценные ресурсы перед всеми не светят. Получается, мне оставалось одно — не делать больше глупых ходов.

— Ола, Луис! — вырвал меня из размышлений голос. — Что там Рамос? Мы за своего парня переживаем, а нас проклятый Ортега не пускает. Будто кому хуже станет, если мы переговорим немного!

— Рамос? — переспросил я. — Да в порядке, скоро отпустят, наверное.

* * *

Никто меня больше с аптекарем не тревожил. Я провел тренировочку, насколько это возможно в таких условиях — бег, скакалка, бой с тенью. Даже поспарринговать не получится, если и найдутся желающие — без перчаток и кап в момент разобьешь себе кулаки, да и травмироваться можно серьезно. Потом выпросил у Сантьяго патронов и сходил на импровизированное стрельбище, откуда звук не разлетался по всей округе. Правильно сказал Мануэль — сначала надо сжечь здоровенную кучу боеприпасов, а потом, может быть, ты станешь хорошим стрелком. Или нет. Но нельзя сразу взять и палить от бедра с двух рук. Как не получится играть на скрипке или водить машину.

Потом пошел к Ортеге, и мы поболтали о том и сем — не получится ли, что выздоровевшие бойцы станут источником инфекции. Ведь мы не знаем, погибли ли микробы у них в кишечнике, или просто затаились. Потом я рассказал байку о старушке, которая требовала таблетки в красной упаковке, и не желала покупать в коричневой. А ветеринар вспомнил историю, как спьяну кастрировал не того быка, и ему пришлось убегать от хозяина. Одновременно с этим мы складывали салфетки из марли — чтобы не торчали нитки, которые могут застрять в ране. Расходится это добро с неимоверной скоростью, если массово идут раненые. На самом деле просто не хотелось думать, и у меня хорошо получалось. Всё согласно заветам мудрого еврея — нечего переживать о том, чего не можешь изменить.

— Нашёл, — раздался знакомый голос, и я поднял глаза. Барба Роха стоял, улыбаясь своей открытой мальчишеской улыбкой, от которой не знаешь, шутит он или говорит серьёзно. — Пойдём, прогуляемся.

— Пока, Карлос, увидимся, — попрощался я с Ортегой.

В следующий раз надо прятаться в другом месте — у ветеринара меня слишком часто ловят. Мы отошли чуть в сторону, туда, где шум лагеря уже не мешал. Он остановился, посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

— Нравится в медблоке?

— Привычно просто, — ответил я. — Куда послали, там и работаю.

— Говорят, в аптеке ты сам лекарства делал?

— Занимался самообразованием. Читал королевскую фармакопею, — осторожно ответил я, не зная, к чему ведет Пиньейро.

— Хочу, чтобы ты стал моим адъютантом, — сказал Барба Роха, не меняя тона.

Я моргнул. Как-то на такое я не рассчитывал. Вдруг захотелось объяснить ему, что я простой аптекарь, и далек от дел разведки. Но потом пришла мысль, что эта должность приблизит меня к цели. И я просто спросил:

— А что… для этого надо?

— Умение хранить тайны, — спокойно сказал Пиньейро. — Умеешь?

— Не знаю, — честно ответил я.