После этого я еще несколько раз звонил Джею, впрочем – без особого рвения. Для своих звонков я каждый раз использовал разные телефоны‑автоматы и не оставлял никаких сообщений на автоответчике. Но через два дня я не выдержал и отправился в Бруклин, из предосторожности воспользовавшись подземкой. Уже стемнело, но ни в квартире над гаражом, ни на верхней площадке наружной лестницы не было никакого света. Выбитое мною стекло в двери кто‑то забил изнутри куском фанеры. Впрочем, у меня ведь был ключ, но прежде, чем воспользоваться им, я прижался лицом к стеклянной дверной панели и, заслонившись руками от света уличных фонарей, попытался рассмотреть хоть что‑нибудь внутри.

Но я не увидел ничего, кроме аккуратно заправленной походной койки Джея и перемигивающихся огоньков на кислородном компрессоре. Был ли кто‑нибудь внутри? Может быть, Джей лежит на полу мертвый? Я выбрал нужный ключ и уже собирался вставить в скважину замка, но вспомнил об осторожности и обернулся через плечо. На открытой веранде дома напротив какой‑то мужчина, закрывшись ладонями от ветра, пытался прикурить сигарету. Меня он пока не видел, но я знал, что если я включу в квартире свет, он сразу это заметит и поймет, что там кто‑то есть. Я понял, что, придя сюда поздно вечером, допустил ошибку. Так и не открыв дверь, я осторожно спустился с лестницы и поспешил прочь.

Заботясь о собственной безопасности, я старался не упустить ни одной мелочи. В какой‑то момент мне пришло в голову, что неплохо было бы избавиться от моей разгромленной квартиры на Тридцать шестой улице. Не откладывая дело в долгий ящик, я позвонил управляющему и сказал, что хотел бы оплатить необходимый ремонт и разорвать договор об аренде. В ответ управляющий рассмеялся и сказал, чтобы я не беспокоился и что мою квартиру он сдал через три дня после моего отъезда. Потом он пожелал мне всего хорошего и повесил трубку. С облегчением вздохнув (все‑таки одной заботой меньше), я нашел себе небольшую поднаемную квартиру – на этот раз с дополнительной спальней – в своем прежнем районе неподалеку от Верхнего Ист‑Сайда и сразу же туда переехал.

Все это я проделал в течение каких‑нибудь десяти дней после начала работы в фирме Татхилла, где я проводил томительно долгие часы, испытывая одновременно и страх и облегчение от сознания того, что мир до сих пор ничего не знает о четырех (как я думал) убийствах, совершенных почти месяц назад в отдельном зале популярного манхэттенского стейкхауса, и о связанной с ними смерти мелкого бизнесмена от музыки, случившейся где‑то по дороге в Филадельфию. Где сейчас находятся тела Поппи, Гейба, Дэнни и Ламонта? Куда девался Джей Рейни? Эти вопросы по‑прежнему не давали мне покоя.

Однажды рано утром, когда я брился перед зеркалом, собираясь идти на работу, внезапно зазвонил мой домашний телефон. В справочниках моего номера не было – его знали только мои коллеги по работе, и больше никто. Я взял трубку.

– Уильям Уайет?

– Да, я слушаю. Кто это?

Это оказался полицейский детектив из Бруклина, фамилия его была Макомбер.

– Вам известен человек по имени Джей Рейни?

– Да, – сказал я, хорошо понимая, что солгать выйдет себе дороже. Слишком много свидетелей видели нас вместе; кроме того, существовали еще счета компании мобильной связи и моя подпись на Джеевом экземпляре договора.