– Сейчас слишком поздно думать об этом.

Она снова помолчала.

– С тобой все в порядке?

– Да.

– Точно?

– Точно. Мы оба ждем, когда ты вернешься.

Было утро четверга. Отправив письмо, я позвонил ей на следующий день, когда, по моим расчетам, она должна была получить его. Как только я услышал ее голос, я понял, что мне достанется. Он звучал так, словно она только что плакала.

– Немедленно возвращайся домой!

– Но, Элизабет, – запротестовал я. – Осталось всего лишь несколько дней до начала слушания.

– Меня это не волнует. Немедленно же возвращайся домой!

– Ты видела снимок?

– Снимок не имеет к этому никакого отношения!

– Говорю же тебе, что он фальшивка.

– Даже в этом случае, – всхлипнула она, – ты не должен был выглядеть таким довольным, черт возьми!

– Элизабет, ну будь же умницей.

– Я уже достаточно долго была умницей. А теперь я хочу быть просто женщиной. Я не хочу больше с тобой разговаривать. Сообщи телеграммой, когда ты вернешься!

И она повесила трубку. Я тут же перезвонил ей. Но в течение всего часа, что я сидел у телефона, мне отвечал лишь сигнал «занято». Она, должно быть, не повесила трубку. Затем позвонили из холла, что меня ждет мисс Спейзер, и я спустился к ней.

Мы побеседовали в кафе.

– Как Дани? – первым делом спросил я, когда официантка поставила перед нами кофе.

– Куда лучше, – сказала она. – Последнее несколько дней она значительно охотнее идет на контакт.

– Рад слышать это. Она посмотрела на меня.

– И все же она очень больная девочка.

– Почему вы так считаете?

– Причину своих тревог она таит глубоко в душе. И мы еще не докопались до истинной сути. Есть в ней кое-что, чего мы просто не понимаем.

– Например? – спросил я. – Может быть, я мог бы помочь.

– Будучи ребенком, была ли она склонна к вспышкам возбуждения, взрывам гнева, к яростной реакции, когда ее что-то раздражало?

Я отрицательно покачал головой.

– Насколько помню, нет. Как правило, она вела себя совершенно противоположным образом. Когда ее что-то волновало, она замыкалась. Главным образом, или у себя в комнате, или у няни. В другом случае, она могла делать вид, что ничего не произошло.

– Вела ли она себя с вами подобным образом?

Я рассмеялся.

– В этом не было необходимости. Дани и так могла обвести меня вокруг пальца.

– По отношению к матери?

Я помедлил.

– Я очень прошу рассказать мне, – посмотрела она на меня. – Я не хочу, чтобы у вас создавалось впечатление, будто я излишне настойчива или же толкаю вас на неблагородные поступки. Но сейчас, на этом этапе, нам важна любая кроха информации.

– В сущности, Нора никогда не оскорбляла ее, – сказал я. – Дани, главным образом, страдала больше от пренебрежения ею, чем от излишней опеки.

– Часто ли вы с мисс Хайден ссорились при ребенке? Взглянув на нее, я улыбнулся.

– Наши отношения носили весьма цивилизованный характер, по крайней мере, со стороны Норы. Мы существовали в обстановке непрестанной холодной войны. Она никогда не перерастала в открытые конфликты.

– Что заставило вас прекратить посещение дочери?

– Так мне было сказано.

– Мисс Хайден? Я кивнул.

– В решении суда особо не оговаривалось ваше право посещать ребенка.