А его дочь тогда больна была, не взяли её с собой кочевники, так и погибла бедняжка в сожженном селении. Потому, быть может, и привязался так осиротевший угрюмый кузнец к спасенной им Заряночке.

— А как Могун узнал, что пела его дочь? — негромко опять спросила Вера?

— Как узнал? — Дмитрий Павлович помолчал минуту, вороша веткой догорающие в костре угольки.

— Чтобы рассказать, надо опять назад возвратиться. Славяне издавна песнелюбцами слыли, а приднепровская родина Заряны и сейчас песнями особо славится. Ну и тогда тоже нигде лучше не пели, нигде лучше песен не складывали. И жила ещё до рождения Заряны в одном из селищ над Днепром девушка, Добравой звали. Собой красивая, разумная, с голосом звонким и мастерица песни складывать.

Увидал её Могун (он тогда тоже ещё молодым был), полюбил. Не знаю, с родителями договорился и по доброй воле взял или выкрал, а только поженились.

И после свадьбы пела Добрава, песни складывала, и все её песни над Днепром пели. Одну лишь песню никому из чужих не пела молодица. Сложила её для Могуна, когда в поход уходил, — только ему и пела.

А в поход он уходил не раз, не два. Опытный был воин, прославленный. Когда собиралось войско приднепровское, всегда Могун над своими односельчанами был предводителем.

Стала подрастать у Добравы синеглазая Заряночка, и она эту песню выучила, мать слушаючи. Но строго ей Добрава наказала при людях заветную песню не петь. Хотела, чтобы для одного Могуна была песня, чтобы только его в походах берегла.

Ну… Вернулись с одного похода приднепровцы — многие их селения в пепелище. И то, в котором оставались жена и дочь Могуновы. Нет ни дома, ни песен, ни Добравы, ни Заряны… А теперь, как услыхал Могун эту песню, его песню, только для него сложенную и от чужих ушей сбереженную, вгляделся в Заряну, а она была мать вылитая, и диргем на лбу — так тоже Добрава носила… узнал.

Дмитрий Павлович ударил вдруг веткой по углям. Красно-золотые пчелы — искры взвились над древним очагом и погасли-растаяли в воздухе.

— Вот и рассказу конец, — почти грустно сказал он, — теперь раков есть!

Никто не отозвался. Молчали ребята, ещё не привыкшие к мысли, что с концом раскопок кончилась и легенда о Заряне. Молчал и дед, углублённый в свои думы, может быть, в своё прошлое. И Светлана Сергеевна тоже молча смотрела на профессора.

— Ну, а что же дальше было? — прервал, наконец, тишину Игорь. — Как городище? Заряна? Она, верно, к отцу ушла, на Днепр?

— Городище цело осталось. Сами видели — следов разгрома и массового пожара на нем нет. Когда открылось, что странная девушка, показавшаяся сперва днепровцам не то колдуньей, не то жрицей, — дочь гордого Могуна, осада была снята. Даже дружным пиром вместе праздновали примирение.

— На городище? — с сомнением спросил Глеб.

— Нет, не на городище. Мировая мировой, но в сердце племени — в гнездо родовое — не пустили недавнего врага осторожные северяне. Времена были слишком суровыми, слишком суровыми и недоверчивыми были искушенные в опасностях люди.

У одинокого Полякова кургана сошлись мужчины — воины Полянские и северянские, заходили по кругу славянские чаши — братины с пивом и брагой, запылали жаркие костры дружбы. Одна речь, одни боги, одни обычаи — заговорило единство славянское. А тут ещё вспомнились большие общие дунайские походы, нашлись воины, что вместе сражались в одних и тех же победных схватках с богатыми оружием византийскими легионами.