На девятый день после сожжения вражьего гуляй-города в неприятельском стане было особенное оживление. Кричали и пели воины, пугая, ревели боевые рожки. Северяне понимали — это пир перед битвой, перед штурмом.

Но вот шум затих, и северяне увидали, как из вражьего стана на горячей черной лошади выехал вождь осаждающих. За ним двое воинов.

Вождь был в длинной светлой кольчуге, в толстых кожаных шароварах и высоких красных сапогах. Выехал из-за плетней, осадил на миг нетерпеливого скакуна, снял с головы горящий яркими медными узорами шлем, передал его одному из воинов и снова тронул поводья.

Северяне сквозь щели бойниц и просветы между острыми бревнами частокола смотрели на смелого всадника. А тот остановил коня всего лишь в тридцати шагах от стены. Остановил, не торопясь, явно рисуясь своим бесстрашием, потрепал скакуна по шее и только тогда поднял голову, глянул на высокую ограду.

Заряна тоже была в этот миг на стене. Она оглянулась вокруг, увидела растерянные лица стариков… Она должна показать пример непокорности врагу.

Девушка натянула лук, быстро поднялась над частоколом и спустила тетиву.

«Берегись, Могун!» — крикнул один из всадников, устремляясь на помощь своему вождю. Но тот и сам вовремя заметил опасность. Резким рывком поднял левую руку с большим красным щитом. Стрела тяжело ударилась в щит против головы вождя и глубоко застряла в крепкой ясеневой доске. Могун вырвал стрелу, легко, как былинку, переломил её пальцами и бросил наземь. Так с презрением давят и бросают бессильного комара.

«Старики! — крикнул он громко и властно. — Перестаньте упрямиться, открывайте ворота. Все живы будете. До утра сроку даю… Чтобы хуже не было!..»

Плеткой, как напроказившим школярам, пригрозил упрямым защитникам городища и медленно, нарочито медленно, отъехал за плетни.

Заряна стояла бледная, безмолвная и, не отводя глаз, смотрела на отъезжающего всадника.

Что-то неслышное прошептали холодные, дрожащие губы. Потом повернулась к старикам, и те изумились: видят — ясной радостью светятся темно-синие глаза, улыбается, ликует дочь колдуна!

ГЛАВА XXIX. ПЕСНЯ ЗАРЯНЫ

Настал вечер. Ясный, розовый… Утомились, перестали стучать топоры во вражьем стане. Тихо стало вокруг обреченного городища, ещё тише — на городище.

Заряна снова поднялась на стену. Со страхом, удивлением и надеждой глянули на неё северяне.

На девушке была длинная белая рубашка из тонкого византийского полотна, красными, серебряными и золотыми нитями прошитая у рукавов и ворота, расшитым поясом перехваченная у бедер. В волосах у висков укреплены были яркие, хитрой работы височные кольца — по три с каждой стороны. На лбу, на тонкой золотой цепочке — серебряный диргем. Волосы заплетены в две толстые и длинные, до пояса, косы. На смуглой шее ожерелье из круглых хрустальных бусин вперемежку с длинными красными сердоликовыми.

Девушка взошла на высокое место на бревенчатом помосте — здесь лежала приготовленная для отпора врагу груда камней, — села на камни и медленно повернулась лицом к неприятельскому стану.

Минуту сидела молча, хорошо видная из городища и из вражьего лагеря, а потом громко запела, положив руки на острия частокола.

«Колдует», — решили защитники городища.

Но мало походила песня Заряны на колдовские заклинания. Задушевная, ласковая, тревожная, неслась она с высокого вала, со старой дубовой стены… Грустная, просящая девичья песня:

Много песен пела Заряна на древнем лесном городище, но этой никогда не слыхали от неё северяне.