|
Моя! Моя! Уже в преисподней розги готовят, огонь под котлом разводят, черт-истопник, сам не грешник, собирает щепу и валежник. Все на месте: вот сугроб снега, вот груда углей; вот крюк подъязычный, а вот щипцы для грудей; вот мышь, печень грызущая; вот глиста, желчь сосущая. А певчая моя птичка порхает, судьбы своей близкой не знает, ей и во сне не приснится такая жуть – и сидит она, и поглаживает то правую, то левую грудь. Ниже томный взор опустила – разглядывает живот, еще ниже – свой медальончик, тот самый, вот-вот, еще ниже – ах, что за пальчики на ногах! Чем бы заняться, думает, немецкую книжицу, что ль, почитать? Ногти пилочкой пополировать? Можно волосы распустить, как у феи у дикой. Муж ей духов понавез – и несет от нее розовой водой и гвоздикой. А вот и последний его подарок – коралловая нитка на шее. Да ведь что есть Ева без Змея? Что благовония Рая без вони? Солнце – без тени? Бог – без Сатаны? И очи у Цирл желанья полны. Она вожделеет, алкает. Меня призывает. День такой солнечный, долгий, а в сердце – томленье, ожиданья осколки. Вновь и вновь ищет меня и зовет, и глазами, как курва, играет, и – ах, вот оно что – она и заговор знает: ветер-ветр, лети со склона; черный кот, приляг у лона; лев всех рыб сильнее в мире, плоть мою бери, Берири!
Только она это имя произнесла – я перед нею. Лицо ее озаряется светом и радостью. – Так ты не ушел? – Ушел… Сейчас вот вернулся. – Где ж ты был? – А где перец черный растет. В замке шлюх, рядом с дворцом Асмодея. – Опять надо мной смеешься? – Глаз моих светоч, не веришь? Отправимся вместе! Сядешь мне на плечи, ухватишься за рога, а я крылья раскину и понесу тебя над горами и долами, а? – Да я голая. – А там одетых и нет. – Муж не будет знать, где я. – А он и сейчас не знает. – А долгое ль путешествие? – Короче мгновенья. – И когда ж возвращусь? – Туда кто попадает, вернуться назад не желает. – Вот как? Чем же буду я там заниматься? – На коленях у Асмодея сидеть, заплетать косички в его бороде, есть миндаль, запивать медком. – А потом? – Ну, станцуешь ему, на щиколотки подвесят тебе колокольца. Лапитуты закружат в вихре тебя… Вижу: хочется ей, да колется. Не напираю, мечтательно так продолжаю: – Понравишься моему господину – сам возляжет с тобой, а нет – отдаст тебя слугам-рабам, они за ним ходят толпой по пятам. – А утром? – Утра там не бывает. – И ты тоже по… будешь со мной? – Возможно. Если только ради тебя. Обсосу косточку, как говорится. – Бедный ты бедный. Правда, мне тебя жалко, бес. Но все равно никуда я с тобой не отправлюсь!.. Ишь ты, понравлюсь я его господину – или не понравлюсь… Да у меня есть муж! У меня есть отец, золото, серебро, жупицы, шубы, туфельки на каблуках – самые высокие в Крашнике! – Жалкие все вы святоши… Жалкие грешники… – Да! Я – дочь и жена! – Все ясно… Прощай! – Постой… А что я должна? – Во – о–о… Вот это разговор. Приготовишь корж из белой муки. Вобьешь в тесто яйцо, чтоб желток с кровинкой. Добавишь сальца топленого, да свиного жирка, да рябиновой, покрепче, настоечки. Испечешь все это на углях в субботу. А когда случится у тебя нечистая ночь, подманишь его, муженька, к своей коечке, того-сего, а после всего дашь отведать ему пирога. |
