|
. Да ну, что мелкий бесенок знает про то, кто чем заправляет? И то сказать, будешь много знать – не успеешь бока подставлять… Мое свойство: верю в ересь, в еврействе она называется «апикорсим» – эпикурейство. Так вот: ничего, кроме атомов, нет; дикий гриб – белый свет. Такая чернилка, в ней дырка-макалка; чернила пролились, вон клякса ползет – вверх, вниз, взад, вперед; клякса – суть бытия: глянешь слева – Эдем, глянешь справа – Голгофа; всё – в одной кляксе, от А до Я, то есть от Алэфа до Тофа. Время окоченело. Одна эпоха сменяет другую, а Вселенная – все то же тойу-вовойу. Впрочем, кто знает? Всяко бывает. Может, и праведен человек, и выберется из ямы? – когда-нибудь перед самым Концом Времен, перед ахрис-хайомим? Но пока что – командуем мы, так что, люди, лэс дин вэлэс дайен – несть законов, ни судей. Хоть ты трижды муку просей – полон помол отрубей.
Ну а я, бедный Мукцэ бэн Пигл, погань-срань невсубботняя, сижу себе опять в зеркале, скучаю, таращу буркалы: новую бабочку поджидаю – жертву для Дьявола, бо тую Цирл уже наша компашка схавала. Как говорит Йосеф дела Рейна, «не выбрось нечистого, покуда не имеется чистого»… Бог – это вечное Тейку, вечный вопрос без ответа, Сомненье Сомнений. Ситрэ-Ахрэ – Дьявол и злобные духи – мерзость, конечно, и быть тут не может двух мнений. Но у них сила и власть. Они назначают кару. Бар вэшэмá – уж лучше определенность, чем невесть что на авось. Я учился в хэйдэре и знаю Гемару.
Смерть Мафусаила
Был жаркий, изнуряющий летний день, и Мафусаил почивал в своем бедном шатре. Путь жизни его был долог – старику перевалило за девятьсот. Он лежал непокрытый, только чресла его обнимал легкий пояс из свежих переплетенных листьев. Старик то и дело приподымался на своем ложе – на груде оленьих, козьих и бычьих шкур – и тянулся слабой рукой за кувшином, чтобы отпить глоток тепловатой влаги. Зубов во рту давно не было, щеки глубоко провалились. В молодые некогда годы он славился своей силой, мужчина был крепкий, но, когда тебе за девятьсот, ты, конечно, уже не тот. Тело ссохлось, кожа задубела, и по ней пошли сплошь коричневые разводы, должно быть, от солнца. Волос совсем не осталось, нигде и ни на груди, руки и ноги в каких-то шишках, узлах, жестких вздутых наростах. Кости выпирают торчком, ребра – как обручи на растресканной бочке, нос – горбовидный обломок хряща. Мафусаил лежал в забытьи – не спал и не бодрствовал. Со стороны могло показаться, что от зноя он впал в беспамятство, что-то бормочет, несет несусветицу. Но ум его был ясен. Он хорошо сознавал окружающий мир и в этом мире себя, такого старого Мафусаила, сына Еноха, того самого Еноха, который не умер, а был взят Господом на небеса. А случилось оно, как известно, у всех на виду, и свидетели сего происшествия были весьма многочисленны – жена Еноха и разного возраста чада его. Шел себе по полю – он любил гулять по полям – и вдруг пропал. Это видели все, но одни полагали, что земля под ним провалилась и поглотила его, а другие, таких было больше, – что Господня рука опустилась из горних высот и, утверждали они, поддев Еноха, вознесла его к сияющим сферам, посколь то был муж праведный, ибо «ходил Енох пред Богом…». Вот и Мафусаил втайне надеялся, что покинет землю таким же образом, Бог протянет ему чудодейную руку и одним рывком поднимет к Себе, а заодно и к родителю Еноху, к ангелам – серафимам, офанимам, херувимам, к священным животным и иным обитателям неба. Да, но когда, когда уже? Ему ведь за девятьсот! Девятьсот и еще шестьдесят девять. Видимо, он – насколько он себе представлял – самый старый теперь человек на земле. |
