И что может быть сладостней, чем посидеть в этом кресле раздетой, голой, вороша боком ступни жестковатую шерсть и любуясь: вот какая ты есть! Кожа – атлас, груди – два упруго наполненных бурдючка, волосы – как в закат водопад, живот нежен и узок, ноги – стройные и высокие, как у индусок. Часами, бывало, сидит, наглядеться не может, и – хоть заперта дверь на крючок и задвижку – так и видит: входит в комнату принц. Или воин. Или охотник. Или поэт. Известно: все подспудное в мире желает вылезть на свет. Тайнам надоедает быть тайной, секретами. Любовь так и ждет, чтоб ее выдали, предали. Святость – белые разметавши воскрылья, ждет, чтоб ее осквернили. Небеса и земля поклялись, чтобы в мире что ни случалось – плохо кончалось.

Ну, я как набрел на эту красулю, сразу понял: моя. Только немного терпения. И вот – летний день, и опять она голая в кресле раскинулась, разглядывает свой левый сосок и вдруг в зеркале видит меня – черного, точно что ком смолы, длинного, как лопата, уши ослиные, рога козлиные, нос как у хрюшки, рот лягушки, ниже рта – борода. Глаза – пара зенков, без белков. И так она оторопела, что испугаться забыла. Ей «Шма, Исраэль» кричать, а она, дуреха, смеется:

– Ой, какой же ты страшный!

– Ой, – из зеркала ей отвечаю, – как ты прекрасна!

Похвалка моя ей понравилась.

– Ты, – спрашивает, – кто такой?

– Не бойсь, – говорю, – я бес, но не полный. Я – леший. Пальцы у меня, видишь, без ногтей, рот – без зубов, руки – тягучки, совсем как лакрица, рога – мякушки, воском готовы пролиться. А сила моя – в сладкоречье. Я – бадхэн, шут, беру шуткой да флиртом, штука я, как говорится, с вывертом. А желаю я отныне разгонять твое унынье, бо все время ты одна, мне печаль твоя видна…

– Где ж ты был до сих пор?

– В спальне у вас, за печкой, где сверчок свирчит, мышь сухой веткой лулева шуршит, трутся прутья вербы сонно, выколоченная хойшайна…

– Чем же ты занимался?

– На тебя любовался.

– Ой, и давно?

– Да не очень. Со свадебной ночи.

– Хм… Любовался… Чем же ты там питался?

– Благоуханием твоего тела, сияньем волос, светом глаз, грустью лба.

– Ну ты и льстец, и подлиза! – говорит она. – И в кого ж ты такой уродился?

Тут я и рад, понаплел ей сплошь чушь: отец мой, вишь, был золотарь, мать – ведьма. Спаровались они, значце, в погребе, на мотке гнилого каната, чи проволоки. А я – выблудок их. Жил я поперву на горе Сеир, в городке лапитутов, в кротовой норе. Но потом эти черти прознали, что отец у меня человек, и меня прогнали. И стал я скитальцем, бродягой несчастным. Ведьмам со мной не в охотку, бо на мне пятно – отблеск бэнодэма, сына человеческого. А жены людские, дщери Евы, духа моего избегают. Собаки на меня лают, дети, стоит мне показаться, плачут. А что во мне страшного? Зла никому не чиню, и впредь не начну. Мне бы только смотреть на прекрасных супружниц, а если какая со мной освоится, свыкнется, посидеть, поболтать с ней, словцом перекинуться…

– О чем? Умных женщин так мало…

– Да ну… Умные в раю – скамеечка у ног красавицы.

– А моя ребецн учила меня наоборот.

– Твоя ребецн врет. Да и то сказать – откуда ей знать? По книжкам? У этих писак вот такая вот головенка – как у моли или клеща! Только вторят друг дружке, с гороху треща и прелестниц пугая – настоящие попугаи! Ты меня спроси! Ум – это только здесь, до первого Неба, а оттуда и выше – все красотой, все желаньем и страстью дышит.