|
Они пришли за поддержкой, потому что нуждались в помощи; они не испытывали ни стыда, ни раскаяния, не чувствовали за собой вины: они пришли просто потому, что были испуганы. – Он, нахмурившись, сделал паузу. – Вы можете сказать, что в наши дни ничего необычного в этом нет. Изменились социальные ценности, изменилась и мера ответственности. Но здесь другое дело. Как я уже сказал, они пришли ко мне, так как были испуганы; я пытался помочь им, но когда пришла третья, я испугался тоже. – Он снова помолчал, затем продолжил: – Я немного знаю человеческую природу. Я крестил всех трех. Они росли у меня на глазах. У меня не меньше оснований доверять им, чем любому другому человеку. Так что же я могу сказать, что же я могу подумать, когда все три полностью – и с искренностью, в которой я не могу сомневаться, – отрицают, что когда‑либо оказывалась в ситуации, в которой они могли бы, как говорится, «попасть в беду»? – Викарий медленно покачал головой. – Тупое упрямство, с которым женщины отстаивают свою невинность перед лицом любых доказательств, общеизвестно, но этих женщин нельзя назвать ни тупыми, ни невежественными; собственно, именно по этой причине они и напуганы.
Одна из них сказала мне: «Если бы я могла предполагать это, святой отец, я бы, конечно, беспокоилась и ожидала позора – но я знала бы, в чем дело. И не перепугалась бы до смерти, как сейчас!» Другая вела себя примерно так же. Она сказала: «Я не знаю, не понимаю, мне страшно… Никто не может представить себе, что я чувствую. Когда с тобой происходит такое и ты не можешь даже предположить, как и почему это случилось, это ужасно». Я уверен, что это не сговор. Каждая из них верила в то, что она говорит правду. Они искренне ничего не могли сказать о причинах. Это действительно ужасно – в первую очередь, конечно, для них, но и в не меньшей степени для всех нас… C тех пор, как ко мне пришла первая из них, я задаю себе вопрос – что об этом думать? У меня было искушение не поверить им, но я не поддался ему. Я знаю, что они искренни. И я действительно не знаю, что делать. И не могу ничем им помочь, как бы мне этого ни хотелось. Это недоступно моему пониманию. Возможно, есть случаи, о которых я не слышал. Может быть, вы, как медик?.. Хотелось бы знать, есть ли какие‑нибудь сведения, какие‑нибудь известные или предполагаемые условия, при которых такое может произойти? В конце концов, это уже не единственный случай. Он замолчал и, наклонившись вперед и зажав руки между колен, беспокойно взглянул доктору в глаза. Тщательно раскурив трубку, доктор сказал: – Думаю, стоит сразу расставить все точки над "i", викарий. Насколько я понимаю, вы надеетесь – полагаю, вопреки вашим же убеждениям, – что я смогу представить вам документированную, или, по крайней мере, подробную информацию о подобных случаях где‑то в другом месте. Что ж, боюсь, ваши убеждения соответствуют истине. Я не могу этого сделать. Я никогда не слышал ни о чем подобном. – Вы полностью не доверяете этим молодым женщинам? – с грустью спросил викарий. Доктор покачал головой. – Как представитель медицинской науки, я должен был бы ответить «Да». Но, исходя из того, что я слышал как человек и врач‑практик, я склонен поверить, что они говорят правду – настолько, насколько они осознают это сами. – Рад слышать это от Вас, доктор. Очень рад. Но «настолько, насколько они осознают это» – что это означает? Стирание памяти? Конечно, есть вещи, которые разум загоняет глубоко в подсознание, это известно. Но трудно поверить, чтобы таким образом… Кроме того, их же три! Может быть, что‑то связанное с гипнозом, как Вы думаете? Кто‑то с помощью гипноза воздействует на память своих жертв и стирает из нее информацию о событии? Возможно ли такое? Прежде чем ответить, доктор Уиллерс почти минуту смотрел на огонь, попыхивая трубкой. |
