– Что случилось с вашим письмом?

– А, наверно, выбросили в корзину.

– Кто?

– Да эти молодые умники.

– И вы знаете, что это за диски, эти соты внутри цеха?

– Конечно. Калютроны. Это точная копия старого предприятия в Оук‑Ридже.

– Калю… что?

Ломакс снова поднял голову.

– Вы не физик?

– Нет. Я доктор арабистики.

Ломакс недовольно пробормотал что‑то нечленораздельное, как будто не быть физиком означало совершить тяжкий грех.

– Калютроны. Калифорнийские циклотроны. Сокращенно – калютроны.

– И что они делают?

– Разделяют изотопы электромагнитным способом. Говоря вашим языком, они очищают уран‑235, тот, из которого делают бомбы, от урана‑238. Вы говорите, этот снимок сделан в Ираке?

– Да. Неделю назад цех случайно разбомбили. А этот снимок был сделан на следующий день. Похоже, никто не знает, что это такое.

Ломакс устремил взгляд на долину, глубоко затянулся и выпустил облачко голубоватого дыма.

– Сукины дети, – повторил он. – Понимаете, мистер, я живу здесь, потому что здесь мне нравится. Подальше от всего этого смога и автомобильного угара; этой дрянью я надышался много лет назад. У меня нет телевизора, но я слушаю радио. Это как‑то связано с этим мерзавцем Саддамом Хуссейном, да?

– Да. Доктор Ломакс, расскажите мне о калютронах подробнее.

Старик затоптал окурок. Его взгляд снова устремился вдаль, только на этот раз он видел не далекую долину, а давно прошедшие годы.

– Тысяча девятьсот сорок третий год. Много лет прошло, а? Почти пятьдесят. Это было до того, как родились вы, как родилось большинство живущих сейчас людей. Тогда нас было всего ничего, крохотная горстка, и мы пытались сделать невозможное. Мы были молоды, полны сил и энергии, изобретательны и не знали, что это невозможно. Потому и сделали. Там были Ферми и Понтекорво из Италии, Фукс из Германии, Нильс Бор из Дании, Нанн Мэй из Англии. Были и другие. Ну и, конечно, мы, янки. Ури, Оппи и Эрнест. Я тогда был очень молод, двадцать семь лет. Большую часть времени мы просто нащупывали пути, делали то, что никто никогда не пытался делать, испытывали всякие штуки, про которые все говорили, что таких не может быть. У нас был настолько тощий бюджет, что сегодня на него не купишь и корову, поэтому мы работали дни и ночи напролет, спали урывками по несколько часов. Нам приходилось работать, потому что времени нам было отпущено еще меньше, чем денег. И каким‑то чудом мы сделали бомбу за три года. Мы разгадали все тайны и сделали ее. Даже две: «Малыша» и «Толстяка». Потом летчики сбросили их на Хиросиму и Нагасаки, и весь мир сказал, что нам этого не следовало делать. Да… Только беда в том, что если бы бомбу не сделали мы, то первым был бы кто‑нибудь другой. Немецкие нацисты, сталинская Россия…

– А калютроны? – напомнил Мартин.

– Да‑а. Вы слышали о проекте «Манхэттен»?

– Конечно.

– Так вот, над этим проектом работало много гениев, но особенно отличались двое. Роберт Дж. Оппенгеймер и Эрнест О. Лоуренс. Слышали о них?

– Да.

– Думали, они коллеги, партнеры, да?

– Наверно, так.

– Ерунда. Они были соперниками. Видите ли, все мы знали, что ключом к бомбе был уран, самый тяжелый элемент в мире. И еще в 1941 году нам было известно, что ту цепную реакцию, которая нам была нужна, вызовет только его легкий изотоп, уран‑235. Вся загвоздка была в том, как умудриться отделить семь десятых процента урана‑235, затерявшегося в массе урана‑238.