Она как будто открыла дверь, и Свен тут же стал ломиться внутрь.

– Они ничего не нашли?

– Ничего.

В эти три дня Лени и ее отец по очереди дежурили у места, где велись спасательные работы. Они искали информацию о смерчах, о том, сколько процентов выживает в подобных катастрофах, узнали, что иногда жертву может унести за сотни метров. Они обследовали окрестности, прочесывали поля, бродили по лесным тропинкам. Они знали, о чем все думают: рано или поздно кто-нибудь заметит руку или ногу под куском кровли, который еще не успели убрать, под бетонным блоком, и все будет кончено.

– Наверное, это очень тяжело. Ты поэтому пока не тренируешься?

При одном упоминании о тамблинге Лени вздрагивает. Покрывается потом. У нее как будто ломка – стоило пропустить один день, и она сразу это чувствует. Судороги, усталость, сердце колотится и, кажется, уменьшается мышечная масса. Ее разум тоже страдает – так, что не выразить словами.

– Все сложно.

– А как же чемпионат? Я видел постер в торговом центре.

Ах да. Рекламные баннеры у входа в торговый центр, и вся парковка завешана ими. «Мы все с Лени Бауэр». Какие они уродливые, кричащие. Джона предупреждал, что без спонсора не обойтись и придется терпеть – постеры, коктейль с директором, билеты на соревнования… Лени думает о Джоне, о тяжелом взгляде, каким он смотрит на нее, о его молчании. Переживает ли он за их общее спортивное будущее? О соревнованиях, ради которых они столько работали? Каждый пропущенный день – это упущенные возможности. И для Норы, и для Лени, и для него. Но ни Джона, ни Лени не решаются об этом заговорить.

– Не знаю, – говорит она. – Отец всегда считал тамблинг развлечением. Я нужна ему сейчас.

– А твоя мама? Что бы она подумала?

– Хороший вопрос.

– Она ведь поддерживала тебя, да?

Да, поддерживала. Так ей казалось. Но вот уже три дня, как Лени во всем сомневается. Каждая фотография в семейном альбоме заставляет ее задаваться вопросами. Она пытается разобраться, где здесь любовь, а где страх, отчаяние, ложь. Терзает память, возвращаясь к самому началу, к тому времени, когда она только начала заниматься спортом. Нора всегда сопровождала ее, боясь, как бы она что-нибудь себе не повредила. Малейший румянец на ее щеках, малейшее покраснение кожи приводили мать в ужас, но вскоре это прошло. Было видно, как ей приятно поддерживать дочь, – она так заботилась о костюмах, сама делала серебряные заколки, которые удерживали сетку для волос, вскидывала кулак, когда Лени, ее гордость и предмет восхищения, с прямой спиной выходила к судьям. Радость в ее глазах была слишком велика, чтобы быть неправдой.

– Думаю, она была счастлива видеть меня счастливой. Видеть меня живой.

Свен встает, делает, прихрамывая, несколько шагов, поворачивается. Деревья за его спиной качаются на ветру. Воздух теплый, ласковый.

– Лени, осторожно!

Она оглядывается. В нескольких метрах от нее яростно сражаются два пса – два крупных черно-подпалых добермана грызут друг друга за горло, рычат, катаются по земле, поднимая пыль, за которой ничего не видно. А рядом орут друг на друга их хозяева, готовые броситься в драку, полные той же звериной жестокости, хотя их собаки так похожи, что могли бы быть братьями. Лени с криком шарахается в сторону.

Один из псов лежит на земле, повернувшись мордой в ее сторону. Он как будто смотрит на нее. А возможно, он мертв. Она опускает глаза: брызги крови прочертили красную дугу на ее кроссовках.

– Они сошли с ума, – шепчет она. – Мир сошел с ума.

Свен берет ее за руку.

– Пойдем отсюда, – говорит он, – тебе больше нельзя терять время. Наверное, еще слишком рано видеть тебя счастливой, но я хочу видеть тебя живой.