Лени привалилась к стене, чтобы не упасть. Вот оно: граната взорвалась, оглушая, разрушая опоры. Она научилась защищаться от неопределенности, от перечеркнутого будущего, от будущего, обрезающего крылья, – нужно только ухватиться за настоящее, прижаться к матери, позволить взгляду скользить по хаосу картинок над ее столом, по фотографиям, сделанным, когда она, Лени, была ребенком, подростком, на них она почти всегда с родителями, в ресторане, на фоне школы, где-нибудь на каникулах, вот фотографии с тренировок и соревнований, вот она между Джоной и матерью или в воздухе, над площадкой; нужно только бежать быстрее, давай же, Лени, прыжок, кувырок, переворот, – но все кончено, наступил ее личный конец света, и начало ему положил не этот смерч, нет, все случилось гораздо раньше, где-то у истоков ее жизни; и она никогда не узнает, когда все началось, потому что ее мать лежит где-то, в нескольких сотнях метров отсюда, и не ответит на ее вопросы; почему ты ничего не говорила? неужели меня тебе было недостаточно? Была ли хоть капля правды в твоих объятиях, в колыбельных, которые ты пела, в обедах, которые готовила? Ее мать хотела уснуть и не просыпаться, ну что ж, ее желание сбылось – стены, о которых она говорила, действительно ее уничтожили. Думала ли она о дочери, когда обрушилась крыша? Когда провалился пол? Думала ли о муже? О Джоне? Правда ли, что когда смерть приходит, меняются приоритеты и взгляд на жизнь? Нет больше огромного дома, нет любящей семьи, все обратилось в прах – разве это не меняет расклад?

Она смочила водой щеки, лоб, волосы, пытаясь вернуть контроль над разумом, ошеломленным и недоумевающим. Нужно решить, что делать с тем, что она узнала. Что делать с любовью к матери, что делать с восхищением Джоной, с неведением отца, с его гордостью? И с ее собственным телефоном, который не умолкал – Айрис звонила снова и снова. Лени привстала на цыпочки, потянулась к форточке, все стекло было в размазанных по нему ветром мертвых насекомых. Ночь была ясной. Вдали, в дрожащем свете прожекторов, можно было разглядеть клубы пыли, поднятые экскаваторами. Ей показалось, что она получила ответ: работы продолжаются, значит, ничто еще не закончено, ничто не определено. Значит, она не обязана принимать решение прямо сейчас. Она глубоко вздохнула и перезвонила Айрис.

И вот теперь она сидит рядом со Свеном. На площади полно веселых детей, и кажется, что ничего и не было, ей все приснилось, она вернется домой и увидит, как мама режет фрукты на кухне, выложенной португальской плиткой. Все в порядке, только лужайка пострадала от ливня. Смерч прошел в стороне, далеко, их часть города уцелела.

Но что-то не так в этой картине. Дети играют, смеются, толкаются, лазают по металлическим конструкциям, качаются на веревках, и она вспоминает, что сегодня суббота. В это время она должна быть в зале. Но вот уже три дня у нее ни одной тренировки, а за целых пять лет такое случалось, только если она уезжала на каникулы или на экскурсию с классом. Она смотрит на лицо Свена, на его исцарапанные лоб и щеки, на его руку, всю в синяках. Свен ранен, хотя ему и не пришлось встретиться с монстром – во всяком случае, не лицом к лицу, его задело по касательной; когда начался дождь, он был на футбольном поле вместе с одноклассниками, вместе с Айрис. Поднялся страшный ветер, и они увидели, как растет воронка, как начал формироваться смерч, как он двинулся к городу, и они испугались, ведь он мог изменить направление, они вспомнили правила: не прятаться под деревьями, найти укрытие, и бросились в придорожную канаву, дождь хлестал так сильно, что струи отскакивали от их спин, небо будто обстреливало их стальными шариками, порывы ветра смешивались с зарядами воды, все грохотало, их обливало грязью, на них сыпались обломки ветвей и камни, Айрис дрожала, еще одна девочка плакала, и вдруг он подумал о Лени, не о своей семье, не о своем доме, он подумал о Лени и вдруг отчетливо представил себе путь от точки, где возник смерч, до другого конца города, испытал панический страх, выкрикнул ее имя и не услышал, как Айрис кричит в ответ, что Лени в безопасности, Лени в зале, и он почувствовал абсурдный, инстинктивный, глупый порыв, он хотел видеть, хотел знать, и он поднялся на ноги.