Утром ее разбудили голоса Дакомона и Нетуба Ашры, разговаривавших у входа в палатку.

— Сможет ли она теперь что-нибудь чувствовать? — спросил главарь шайки.

— Не могу сказать точно, — вздохнул архитектор. — Подобные носы весьма чувствительны, а слишком сильный запах может навсегда лишить их этой способности. Это правда. Она может выздороветь, но навсегда потерять свою былую чувствительность.

— В таком случае она нам ни к чему, — проворчал Нетуб. — Клянусь богами, мы опять потеряли время. Я уже начинаю подумывать, осуществима ли вообще твоя идея. А вдруг мы не найдем никого, кто сможет учуять твою чертову эссенцию? Об этом ты подумал?

— Время еще есть, — ответил Дакомон. — Анахотеп пока жив. А когда он отдаст богам душу, у нас будет в запасе два с половиной месяца для тщательной подготовки. Ты ведь знаешь, что его надо вымачивать в натроне семьдесят два дня, прежде чем положить в саркофаг.

— Люди теряют терпение, — возразил Нетуб. — Они маются от безделья. Скоро они взбунтуются, и я не смогу удержать их.

«Для него это только игра, — мысленно повторяла она себе, стараясь вызвать в своей душе ожесточение. — Нельзя поддаваться его заигрываниям. Он так привык соблазнять, что делает это бессознательно».

Знала она и о нетерпении Нетуба Ашры.

К счастью, Ануна победила болезнь, и постепенно к ней стали возвращаться ее способности благовонщицы. Тренировки возобновились, к большому разочарованию Ути, который, очевидно, рассчитывал, что благодаря своей хитрости навсегда избавится от Ануны.

— Мы приближаемся к цели, — однажды вечером сказал Дакомон. — Надо бы отпраздновать это событие. Я чувствую, что ты на пороге успеха.

Он казался очень возбужденным, глаза над повязкой блестели болезненным блеском. Когда он выгнал Ути из палатки, приказав возвратиться не раньше рассвета, Ануна поняла, что должно произойти. Она испытала одновременно страх и желание и призналась себе, что давно с нетерпением ждала этого момента.

Архитектор подал ей чашу, до краев наполненную пальмовым вином, и приказал выпить до дна. Она послушалась. Голова у нее закружилась. Было очень приятно. Дакомон задул светильники и бросил в курильницу щепотку конопли, которая сразу заполнила палатку одурманивающим дымом.

«Он хочет меня одурманить, — подумала Ануна. — Он полагает, что, опьянев от наркотика, я буду меньше бояться».

И она поняла, что он собирается снять маску… Проделывал ли он то же самое со своими предыдущими «ученицами»? И церемониал был такой же — вино, конопля… а потом ощущение ужаса?

Дакомон казался не совсем нормальным; Ануна была уверена, что он нажевался голубого лотоса. Он заливисто смеялся, словно мальчишка над забавной шуткой, и обильно потел. Пот имел приятный запах мелиссы, и ей чудилось, что она находится в саду.

Опьянев от вина, Ануна плохо сохраняла равновесие. Когда ладони молодого человека легли ей на плечи, колени у нее подогнулись и она повалилась на циновку. У нее больше не было сил противиться ему.

«Встань! — издалека крикнул ей внутренний голос. — Беги. Ты не сильнее других. Когда он снимет свою повязку, ты закричишь, и он придет в ярость. Уходи, уходи, пока он тебя не убил. Ты же видишь, он не в себе».

Но она отказалась послушаться голоса. Она твердила себе, что не боится, что работала в Доме бальзамирования, что привыкла к трупам, что жизнь закалила ее, что…

Дакомон уже раздевал ее. Руки его были на удивление мягкими и нежными — такие бывают только у богачей, — и Ануне приходилось лишь случайно касаться их… Она уступила.

— Не закрывай глаза, — странным свистящим шепотом произнес Дакомон.