«Если ты сумеешь вынести его уродство, — подсказывал ей голос разума, — ты никогда не будешь голодать и мерзнуть. Он будет носить тебя на руках, потому что ты будешь единственной женщиной, не заметившей этого, когда он снимет маску. Если ты сможешь заставить его поверить в то, что в тебе нет отвращения к нему, если заставишь забыть о его недостатке и будешь смотреть на него как на нормального мужчину, твое будущее обеспечено».

Да, это было правдой… Именно это она и должна попытаться сделать. Девушка вроде нее, лишенная всего и даже семьи, не может обойтись без защитника. Если хочешь прожить больше тридцати лет, нужно перестать быть бедной и начать хорошо питаться, нужно, чтобы о тебе заботились. Нельзя больше жить в клоаках, зараженных миазмами и паразитами. Надо схватить удачу, пока она протягивает тебе руки.

Дакомон должен полюбить ее, а она должна стать для него необходимой. Нужно научиться смотреть на него с выражением чувственного восхищения, с каким, наверное, смотрели на него бывшие любовницы. Она должна превратить его жизнь в иллюзию, в сон. Иллюзией должно стать то, что он красив. Именно этого он и ждал, именно такой союз он упорно предлагал ей, никогда грубо не переходя определенных рамок. Но союз этот был невозможен.

«Я не смогу», — признавалась она себе ночью, лежа на своей циновке и искоса поглядывая на архитектора, с маниакальной старательностью заматывавшего лицо повязкой. Она понимала, почему он до сих пор не принудил ее, не изнасиловал. Он надеялся… Он надеялся, что она станет его спутницей по доброй воле.

«А предлагал ли он то же самое другим девушкам? — спрашивала себя Ануна. — Тем, которых заставил умирать от жажды в ямах лабиринта?»

Была ли она лишь одной из них, такой же, как и прочие, или он действительно ее выделил? Этого она не знала.

Она боялась и желала его. И все-таки она не была уверена, что сможет превозмочь себя, когда он снимет свою повязку и прижмет свое лицо к ее губам. В том, что это скоро случится, она не сомневалась. Не такой это был мужчина, чтобы довольствоваться дурной комедией.

— И не пытайся, — пробормотал он, будто читая ее мысли. — Даже не думай. Ты и представить себе не можешь, что тебе придется вынести. Его не смогла соблазнить до тебя ни одна девка. О! Они были слишком самоуверенны, эти потаскушки, но я смеялся, когда он хотел их поцеловать и приближал к ним свое лицо. Они были готовы к худшему, но действительность оказалась страшнее. Только я могу без отвращения смотреть ему в лицо, потому что я по-настоящему его люблю… Потому что я мог бы отдать свою жизнь, если бы он этого потребовал. В тебе нет той силы, ты всего лишь маленькая шлюха, зарабатывающая на жизнь дыркой между ног. Повторяю: не пытайся. Это дружеский совет.

— Я тебе совсем не нравлюсь? — удивилась Ануна.

— Верно. Но я хочу с этим покончить. Дакомон начнет жить только тогда, когда разнесет на куски мумию Анахотепа; а мне надоело гнить в этом холме среди подонков, воняющих, как сто козлов.

Однажды ночью, когда она вышла из палатки по нужде, кто-то подкрался к ней и бросил ей в лицо горсть красного перца. Она заметила только тень, но в следующую секунду ее глаза, нос и губы горели, словно обожженные в огне. Девушки закричала; перец разъедал ей ноздри, словно расплавленный свинец. Потеряв равновесие, она упала на песок и покатилась по склону холма.