Она задыхалась, стонала, плакала. Ослепленная, она никак не могла найти воду. И тут подоспела помощь.

Чьи-то шершавые руки помогли ей подняться и отвели в палатку.

Мучаясь от боли, она услышала голос Нетуба Ашры:

— Запрокинь голову, я попробую промыть тебе лицо. Она повиновалась. Вода успокоила боль, и пришло облегчение.

— Молоко… — послышался голос Дакомона. — Ей надо промыть глаза и ноздри верблюжьим молоком. Скорее!

— Кто это сделал? — прорычал Нетуб. — Клянусь богами! Если это твой слуга, я перережу ему горло!

— А может, это один из твоих бандитов, — возразил Дакомон. — Какой-то трус, не желающий признаться, что боится участия в нашем деле…

Мужчины некоторое время переругивались, совсем забыв о страдающей девушке. Ануне пришлось прикрикнуть на них. Тогда ей в руки сунули калебас, наполненный молоком, она открыла глаза и погрузила в него лицо.

— Хлопай ресницами, — поучал ее Дакомон. — Вдыхай молоко через ноздри. Это самое главное. Не страшно, если ты останешься слепой, но я не хочу, чтобы ты потеряла обоняние.

Она делала все, как он говорил; но ей было невыносимо больно. Она втянула молоко носом, захлебнулась, ее охватил приступ кашля.

Дакомон, взяв ее под руки, заставил встать,

— Иди в палатку, — сказал он. — Я дам тебе немного опиума, это успокоит боль.

Она уступила: боль заглушала гнев. Она вытянулась на циновке, а архитектор стал протирать тряпочкой ее глаза и губы. Ануне казалось, что губы ее распухли так, что стали вдвое толще. Слезы слепили ее, но больше всего болели ноздри: из них словно вытекала расплавленная лава. Она слышала, как Дакомон допрашивал Ути:

— Это твоих рук дело? Паршивый скорпион! Ты бросил ей перец в лицо? Не отпирайся.

— Да ты что? — протестовал слуга. — Разве тебе не понятно, что все это проделала она сама? Эта шлюха решила отделаться от меня, чтобы вертеть тобой как хочет… Она сообразила, что я здесь твой единственный друг, и хочет опорочить меня, чтобы ты отдал меня бандитам. Это все уловки… Не верь ей, хозяин. Она надеется остаться с тобой наедине, а попав в ее сети, ты пропадешь. Я — твой единственный друг.

— Довольно, — проворчал Дакомон. — Хватить хныкать! Ненавижу, когда ты начинаешь говорить женским голосом. Разберемся позже.

Он вроде бы еще сердился, но Ануна догадалась, что в его душу уже вкрались сомнения.

— Он врет, — пролепетала она. — Мне бросили перец в лицо… Кто-то подкрался сзади… Я не успела его увидеть.

— Хватит! — оборвал их архитектор. — У меня нет времени выслушивать перебранку слуг. Но если ты сама все это проделала — не знаю уж, с какой целью, — то позволь сказать тебе, что это безумие. Перец может навсегда отбить нюх. Вполне возможно, что ты не поправишься или останешься калекой, лишенной органа обоняния. Если это случится, я буду безжалостен…

— Но это не я, — простонала Ануна. — Какая мне выгода?

— Никогда не известно, как поступит женщина, — заметил Дакомон. — Ход ваших мыслей непредсказуем…

Он целый час вливал в ее ноздри бальзам и эликсиры. Боль постепенно отступала, но Ануна вынуждена была признать, что больше ничего не чувствует. Мир вокруг нее лишился запаха. Оглушенная наркотиком, она уснула.

Утром ее разбудили голоса Дакомона и Нетуба Ашры, разговаривавших у входа в палатку.