Ануна все реже и реже попадала в ямы-ловушки, но ее всегда ожидал неприятный сюрприз: она оказывалась нос к носу с новым трупом. Стало понятно, что Дакомон слишком долго готовился к мщению, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Как ни странно, ее отношения с архитектором улучшились. Она догадалась, что, сперва испугав ее, теперь он пытался ее приручить. Это бросалось в глаза, но было приятно.

Все произошло в один из вечеров, когда Дакомон приказал налить им пальмового вина, да не скупиться при этом. Архитектор вытянулся на своей циновке, положенной среди скалистых обломков, и смотрел, как садится солнце.

— Что ты будешь делать, когда станешь богатой? — спросил он девушку. — Почему бы нам не быть вместе, а? Я чувствую, что ты многого навидалась и тебя не испугает вид немного покалеченного мужчины. Я умею обращаться с деньгами, знаю образ жизни сильных мира сего, их обычаи и хитрости. Ты же совсем беспомощна перед такими людьми. Они быстро тебя облапошат. Если ты станешь мне другом, мы уедем в Азию, в Вавилон или в Ниневию. Я сделаю из тебя великую благовонщицу, а сам удовольствуюсь профессией архитектора. Ты прекрасно знаешь, что мы не сможем оставаться в Египте.

Ануне было понятно, насколько унизительно для него выпрашивать, словно милостыню, ее согласие. И это ему, всегда жившему в окружении женщин! Она не решалась наотрез отказывать ему, находя его одновременно трогательным и опасным, так как даже в его просьбе чувствовалась угроза.

По правде говоря, если сделать над собой усилие и позабыть, что находится под белой льняной повязкой, закрывающей половину лица Дакомона, можно было бы восхищаться совершенством его тела, его гладким золотистым торсом, и Ануна порой представляла себе, что лежит, придавленная этой грудью, ощущая его прерывистое дыхание, или сжимает его в своих объятиях. Должно быть, очень приятно заставить стонать от наслаждения мужчину такого высокого происхождения. Ей никогда не приходилось делить ложе с молодым человеком своего возраста, а от быстротечных объятий в памяти у нее остались лишь пропахшие потом, морщинистые тела, покрытые белыми жесткими волосами, напоминающими верблюжью шерсть. Она всегда была игрушкой для старых погонщиков, для мужчин, годящихся ей в деды. Она привыкла к их требованиям, но никогда не находила в них ни малейшего удовольствия; а если с течением времени она и испытывала к ним некоторую нежность, то только потому, что они редко ее били.

Дакомон же ее волновал. Он пробуждал в ней незнакомые доселе желания. Как человек опытный, он это почувствовал и играл с нею, стараясь предстать перед девушкой в выгодном свете. Однако Ануну не обмануло его кокетство. Она проклинала ловкость архитектора, его чары, но не могла не поддаться им.

Игра была опасной, она понимала это, потому что красота полунагого тела не могла заставить ее забыть о страшной гноящейся ране под льняной повязкой, которая никогда не заживет.

«Попробуй представить, что произойдет, когда он наклонится над тобою, чтобы заняться с тобой любовью, а капли гноя из его раны будут падать тебе на лицо или между грудей…»

Этой отталкивающей картиной она старалась погасить желание близости с Дакомоном: ведь желание это было видением, миражом.

Увы, он был прекрасным рассказчиком и к своему естественному очарованию добавлял очарование своих рассказов. Он рисовал Ануне яркие картины роскошной жизни и покоя, которых она никогда не знала: большая часть ее жизни прошла в палатках, в нищете и вони идущих караванов. А тут она вдруг увидела себя купающейся в мраморном бассейне, окруженной послушными служанками, досуха вытирающими ее тело перед тем, как умастить ее благовониями.