Прозвенел звонок. Я медленно открыла тетрадь. Сделала какие-то записи.

— Приветики! — окликнула меня восемнадцатилетняя девчонка. — Будем знакомы. Меня зовут Катька Лаврентьева. А ты, наверное, Дашка. — Она протянула мне холодную ладонь. — Слушай, а ты уже выбрала, кто будет старостой?

— Что?

— Это очень важно. Проголосуй за меня, ладно? Я тебе тогда с экзаменами пособлю. Мой папа помогает нашему универу.

— Спасибо, — пробормотала я, — учту.

Катя тут же спрыгнула со стола и пошла обрабатывать еще какого-то студента. Я уставилась на доску, снова и снова читая: «Potius sero quam nun quam». Стало тихо.

Профессор Юрченко сказала: «Не ведите себя как приезжие». Ну сидят эти приезжие, смотрят на нее безучастно, записывают последнюю фразу в тетрадь, прикидываются занятыми. Но никто же не умер, правда? Сказала и сказала.

Вспомнился мне такой случай. Это было в секторе Газа, во время моей армейской службы. Не могу гордо заявить, что я прямо физически участвовала в боях. Нет. Но в опасные точки нас с командой посылали. В безопасные, впрочем, тоже. В зависимости от обстоятельств.

Как-то раз во время полевого дежурства мне позвонил один знакомый. Связь была плохой, постоянно прерывалась, шипела. Мы орали в трубку. Я пошла куда-то за дюну, чтобы никому не мешать. Приятель кричит:

— Дашка! Я, мать его, дочитал «Улисса»! Это же гениальная хрень! Черт возьми, это невообразимо круто!

И вдруг раздался оглушительный щелчок. Он был настолько громким, что пару мгновений после него мне казалось, что я приложила к ушам две морские раковины. Поднялись полупрозрачные лиловые столбы песка. Я отошла назад.

Что это было? Вражеский снаряд с радиусом поражения в пятнадцать метров. Он упал на просторы пустыни в тридцати метрах от меня.

Вот так бывает, когда ты явно не собираешься умирать прямо сейчас и прямо здесь. Накатывает чувство будничной нелепости. Упал снаряд, упал мимо — слава богу большое спасибо. Но зачем, собственно, заострять на этом внимание?

— Это телевизор?

— Нет, забей, мелочь. Слушай, а ты ведь еще Маркеса не читал!..

Так же я чувствовала себя и сейчас. То, что произошло, настолько катастрофично, что его надо попросту проигнорировать. Страшно осознавать, что это самое только что прогремело возле тебя.

Меня воспитывали так, что любое националистическое высказывание — огромнейший позор. Моя покойная бабушка, та, которая говорила: «Человек за все платит сам», — выросла вместе с женщиной по имени Наташа. Они обе пережили сталинские репрессии, обе носили родителям передачки в тюрьму. Дамы дружили буквально с пеленок, вместе прошли через несчастья тех лет, держались друг за друга, как сиамские близняшки. Однажды во время Олимпиады, моя бабушка с Наташей ехали в трамвае. На соседнем сиденье ютился худой и жилистый африканский спортсмен. У него на лбу краснела махровая повязка.

— Давай пересядем, — шепнула Наташа.

Бабушка зафиксировала на подруге напряженный взгляд. Был у нее такой. Он означал: «Ты меня огорчаешь».

— Что?!

— Ну, я не хочу возле одного из «этих» сидеть.

— А я, — говорит бабушка, — готова за одного из «этих» даже замуж выйти! — Тут моя старушка встала, подошла к дверям и, ни разу не обернувшись, сошла на ближайшей остановке.