Их отношения определенно изменились. Было даже ощущение, будто они поменялись ролями. Рочдейл стал более внимательным и осторожным, в то время как Грейс больше не беспокоилась о том, чтобы скрывать их дружбу.

Потому что именно это выросло между ними: дружба. Он все еще мог заставить ее сердце забиться от одного взгляда его понимающих глаз. Но теперь между ними было нечто большее. Они разговаривали. Они обменивались идеями и мнениями. Им было хорошо вместе, и Грейс позволяла себе наслаждаться его обществом без чувства вины или стыда.

Ее стали раздражать те, кто презирал Рочдейла, но не знал его так, как знала она. Были моменты, когда ей хотелось броситься на его защиту, но она знала, что он не поблагодарит ее за это. По известным только ему причинам Рочдейл наслаждался своей репутацией негодяя. Не ее забота восстанавливать его репутацию, так что пусть все остается как есть. Ее собственная репутация может пострадать, о чем при каждой возможности напоминала Маргарет, но только в глазах людей, чье мнение Грейс больше не ценила. Потому что если они не видят дальше сенсационных сплетен о скандалах и распутстве, большинство которых, без сомнения, были правдой, и не находят под ними хорошего человека, тогда ее больше не интересует, что они думают.

Давайте выпьем за освобождение Грейс Марлоу. Пусть она всегда будет самостоятельной женщиной, не связывающей себя чьими-то ожиданиями, живой это человек или мертвый.

Благослови Господь ее подруг за то, что помогли ей этим тостом достичь цели. Грейс ощущала какую-то волнующую свободу в том, чтобы не заботиться о мнении других. Однако она все еще думала о епископе и о том, что он сердится, если смотрит на нее с небес. Ей нравилось думать, что он поаплодировал бы ей за настороженное лицемерие, которое наверняка было полезным. Но он приучил ее быть бдительной к тому людскому мнению и не забывать о его высоком положении и о том, что любой ее неблаговидный поступок запятнает его.

Говоря по правде, он мог бы подумать, что ее собственная репутация важнее репутации такого человека, как Рочдейл. Но в эти последние несколько недель Грейс стала понимать, что они оба – и она сама, и Рочдейл – были созданы, чтобы достичь желаемого результата. Они были как актеры на сцене. Она играла роль вдовы епископа, а он играл роль пресловутого развратника. Однако под этими масками они были гораздо более сложными персонажами.

– Это всего лишь ярлыки, – сказал ей как-то Рочдейл, – которые позволяют обществу расставить нас в каталоге по определенным категориям. Но все мы не так просты, мы не только черные или белые. Не позволяйте ожиданиям общества определять вас, Грейс.

Казалось, где бы они ни встречались, он заканчивал тем, что говорил ей что-нибудь философское. Она начала думать, что он пытается уничтожить данные епископом установки, вкладывая новые, более либеральные литании в ее голову.

И это получалось.

Он сел рядом с ней на диван в элегантной гостиной Вильгельмины. Герцогиня пригласила друзей на обед и неформальный музыкальный вечер. Поскольку все гости были теми, кто принимает Вильгельмину без осуждения и многие были друзьями покойного герцога, Грейс не заботилась, что в такой непредвзятой компании будут язвить или критиковать ее дружбу с Рочдейлом. Она чувствовала себя совершенно свободно рядом с ним, они ждали следующего выступления, дуэта арфистки и пианиста. Как это часто случалось в последнее время, завязалась непринужденная беседа. Грейс и Рочдейл говорили о новой выставке в Британском институте, о ретроспективе покойного сэра Джошуа Рейнолдса, которая была большей частью организована Адамом Кэйзеновом, одним из управляющих институтом. Адам и Марианна тоже принимали участие в разговоре, пока их не позвала Вильгельмина, чтобы поговорить с одним из гостей, который считал себя знатоком искусства.

– Эта выставка побудила меня, – говорил Рочдейл, – купить экземпляр новых «Мемуаров сэра Джошуа Рейнолдса».