Девушка наконец оседлала его и, чувствуя, как его плоть заполняет ее, изогнулась дугой и прошептала:

– Ты и впрямь самый восхитительный из всех жеребцов! – Голубые глаза Мэри непроизвольно закрылись, и она выдохнула: – Какой же ты большой! Ты невероятно громадный! – раздавался ее шепот в полутемной комнате, освещаемой лишь сполохами огня из камина.

Сейчас, проведя в постели сорок восемь часов, они занимались любовью уже не с такой ненасытностью, как оказавшись здесь впервые. Они делали это размеренно и неторопливо, смакуя наслаждение и выпивая его до последней капли. В какой то момент Джонни проник в нее слишком глубоко, и девушка невольно вскрикнула.

– Прости меня! – проговорил он извиняющимся тоном и нежно прикоснулся пальцами к ее раскрасневшимся щекам. – Я сделал тебе больно?

– Все хорошо, – ответила Мэри, на секунду приоткрыв глаза. Страсть настолько переполняла ее существо, что она едва могла говорить.

Тем не менее Джонни пообещал себе впредь более внимательно следить за собой и не увлекаться. Девушка была слишком хрупкой, и причинить ей боль можно было любым неосторожным движением.

Усталый всадник вновь пришпорил скакуна. До Голдихауса оставалось уже совсем немного, и он перестал думать о том, что конь вконец измучен. До конца этой изматывающей скачки оставалось менее тысячи ярдов . Вскоре он галопом ворвался в ворота поместья и громким криком стал будить его обитателей, поскольку в этот поздний час двор был совершенно безлюден. Соскочив со взмыленного коня, мужчина пробежал мимо обвисших от дождя родовых знамен, и в этот момент дверь старинного особняка отворилась нараспашку. Из под ее массивного портала выскочили трое клансменов  с обнаженными мечами, грохоча, словно кони, каблуками по каменной брусчатке. Без сил распластавшись на мокром дворе, посланец, задыхаясь и вздрагивая, заговорил.

И, услышав его слова, мужчины окаменели, словно статуи.

Джонни не подозревал о переполохе, что в эти минуты уже царил в доме. В свое время он намеренно выбрал себе комнаты с таким расчетом, чтобы они находились подальше от помещений, где с утра до вечера кипела повседневная суета. Кроме того, в данный момент его внимание было сосредоточено совсем на другом.

Руки Мэри Холм были крепко сплетены вокруг шеи Джонни. Размеренно двигая бедрами, она изо всех сил прижималась разгоряченным влажным телом к его груди, и дыхание вырывалось из ее горла резкими толчками. Джонни и сам чувствовал себя словно в лихорадке. Ему казалось, что тяжелые каменные стены дома и кровля куда то подевались, и теперь его тело жгут немилосердные лучи жаркого тропического солнца. Крепко сжимая ладонями талию девушки, он чувствовал на своей шее ее горячее дыхание, и каждый раз, когда ее бедра прижимались к нему, на долю секунды наступала пауза, и любовники делали новый глоток воздуха. Им хотелось пить свое счастье маленькими глоточками.

– Я умираю, – задыхаясь, прошептала Мэри.

Джонни только и хватило сил, чтобы отрицательно покачать головой, словно говоря: «Ну уж нет!» Если бы он мог, то, наверное, не сдержал бы улыбки.

Неожиданно вцепившись в черные вьющиеся волосы Джонни, девушка запрокинула голову и поцеловала его страстным хмельным поцелуем. Движимая безумным порывом, она будто бы пила из его рта и терзала мягкие губы, словно пытаясь на всю жизнь сохранить для себя их вкус.

Джонни ощутил, как тело ее начали мучить сладостные судороги, и стал извиваться в волнах приближающегося оргазма.

Два человека из клана Кэрра опрометью бежали по коридору первого этажа. Перепрыгивая сразу через три ступеньки, они поднялись на второй этаж и помчались по коридору западного крыла поместья.