Колли дежурил на крыльце — там же, где он его и оставил. Колин свистнул и был слегка удивлен, когда пес спрыгнул с крыльца и пошел за ним. Он принялся спускаться по тропинке к бухте, колли плелся следом на безопасном расстоянии. За десятки лет ноги путников превратили тропинку в борозду, которая пролегала по поросшему травой склону, как морщина, прорезавшая лоб великана, и терялась среди скал, обступивших каменистый пляж. Отлив оголил часть илистого дна, поблескивавшего в сером свете дня, и обломки железных прутьев, увешанные водорослями, торчали тут и там, как сломанные зубы. Это все, что осталось от старых садков для устриц. Теперь они стали никуда не годны, разве что морских уточек в них выращивать.

Колин вспомнил, как в детстве смотрел по ночам в окно на далекий огонек фонаря мистера Дитса, пляшущий по пляжу. Дитс всегда собирал урожай сразу после отлива, и порой это означало вставать ни свет ни заря, когда все еще спали. Часто ему приходилось делать около дюжины ходок к грузовику и обратно. За несколько лет такой работы у него на ладонях образовались мозоли — толстые и заостренные, как раковины улиток, которых он выращивал.

Днем Колин норовил увязаться за ним — он помогал заколачивать рейки, натягивать тросы, выкапывать из ила сбежавших устриц. Дитс, грубый и нелюдимый, был не очень-то разговорчив, но, как ни странно, Колину нравилось его общество. Дома в Квинсе, где жила его семья, только и делали, что разговаривали, причем в основном это была пустая болтовня. Мать убивала время, сплетничая с соседями, а отец с братом на все лады обсуждали спортивные игры. Патрик еще не научился складывать и вычитать, но уже мог с легкостью назвать среднее очко в бэттинге любого игрока «Янкиз».

Колин присел и зачерпнул воды в одной из заводей, образовавшихся во время отлива. Вода была прозрачная, как стекло. Он вспомнил, как Дитс говорил, что лучше места для выращивания устриц во всем мире не сыщешь. И становилось стыдно при виде того, в какой упадок все пришло… Но сейчас у Колина были заботы поважнее. Например, решить, что же делать с домом. Разумнее всего было бы его продать. Как верно заметил Кларк Финдлэй, одна только земля стоит немало. Уж Колин нашел бы капиталу применение. Когда закончатся деньги на счету, он станет нищим, без гроша за душой, без каких-либо видов на будущее. И что тогда? Он просто будет очередным «завязавшим» алкоголиком, сжегшим последний мост.

Однако что-то мешало ему поступить так, как подсказывал здравый смысл. В каком-то смысле это место было его единственным якорем. Если бы не оно, его бы уже давно унесло в открытое море. Более того, в дни и недели после одиннадцатого сентября в городе, где стены домов были облеплены зернистыми копиями фотографий пропавших, у него, по крайней мере, была роль — роль Члена семьи. С потерей жены он автоматически оказался зачисленным в ряды таких же переживших утрату — их общее горе стало чем-то вроде национальной эмблемы. За ними охотились журналисты, их выставляли напоказ на официальных церемониях, как раньше поступали с ветеранами войны. Политики оказывали им знаки внимания, благотворительные организации перечисляли деньги. И пусть общественного сочувствия порой казалось слишком много, его избыток подпитывал злые намерения и давал ему силы жить дальше… и пить.

Спустя два года он наконец понял, что лимит скорби исчерпан. Сострадание во взглядах окружающих постепенно превращалось в жалость, а затем и в отвращение. «Да, ты потерял любимого человека, — казалось, говорили они. — Но ты не один такой, посмотри на остальных — они же как-то научились с этим жить». Причины опоздания на работу становились все более неубедительными, да и частые запои не остались незамеченными. Начальство стало поручать ему самую грязную работу: мелкое хулиганство и проституция, наркоторговцы низкого пошиба, а как-то раз, решив сыграть с ним злую шутку, дело пьяного водителя, обвиняемого в неоправданном подвергании себя риску.