— Напружиненный? Шулль кивнул.

— Безусловно напружиненный. Серьезный парень без чувства юмора.

— Чем он интересовался?

— Ну, я назвал бы поп-культуру. Что можно отнести к половине наших студентов. Они продукт воспитания.

— Что вы имеете в виду?

— Дух времени, — пояснил Шулль. — Если бы ваши родители были подобны моим, вам привили бы тягу к книгам, к театральному искусству. Нынешнее поколение студентов скорее всего воспитывалось в семьях, где основное развлечение — телевизионные передачи. Привить человеку способность оценивать искусство посредством джаза — дело довольно трудное.

Мое детство сопровождалось тишиной и потреблением джина.

— Какие аспекты поп-культуры интересовали Кевина? — спросил я.

— Все. Музыка, живопись. В этом отношении он вполне соответствовал программе кафедры. Элизабет Мартин требует, чтобы мы применяли целостный подход. Искусство как всеобщая категория; соприкосновение мира искусства с прочими аспектами культуры.

— Средних способностей…

— Не просите меня рассказывать о его оценках. Это безусловное табу.

— А приблизительная оценка?

Шулль подошел к закрытому деревом окну, почесал затылок, ослабил галстук.

— Мы вторглись в щекотливую тему, друг мой. Колледж сохраняет в тайне сведения об успеваемости студентов.

— Справедливо ли назвать его посредственным студентом? Шулль тихо засмеялся.

— О'кей, давайте сойдемся на этом.

— Менялись ли его оценки с течением времени? ч — Помнится, был спад прилежания к концу обучения.

—Когда?

— В течение последних двух лет.

Как раз после убийства Анжелики Бернет. За некоторое время до окончания колледжа Драммонд задумал издание своего «Груврэт».

— Вам известно о том, что Кевин пытался заняться издательской деятельностью?

— Ах, это! Его журнал фанатов. — Вы видели его?

—Он говорил мне о нем. То был единственный случай, когда я увидел Кевина по-настоящему воодушевленным.

— Он никогда не показывал вам свой журнал? — Показывал мне некоторые написанные им статьи. — Шулль с сожалением улыбнулся. — Кевин нуждался в похвале. Я пытался удовлетворить это желание.

— Однако его писанина похвалы не заслуживала. Шулль пожал плечами.

— Он был ребенком и писал как ребенок.

— То есть?

— Как начинающий студент — как студент любого курса вообще. Я сыт по горло подобными изысками. Но это нормально. Совершенствование в любом ремесле требует времени. Единственная разница между Кевином и сотнями других студентов состояла в том, что он полагал, будто уже подошел вплотную к успеху.

— Вы не говорили Кевину, что до успеха ему еще далеко?

— Бог мой, нет. Зачем разубеждать поверившего в свои силы обеспокоенного мальчишку? Я понимал, что сама жизнь подскажет это ему.

— Обеспокоенного?

— Вы говорите, что он замешан в убийстве. — Шулль сел на свой стул. — Мне вовсе не хочется порочить его. Кевин был спокойным, слегка не от мира сего, сомневался, есть ли у него талант. И это все. Я не хочу создать о нем впечатление как о каком-то маньяке. Кевин не так уж отличался от других необщительных людей, которых я встречал на своем пути. — Шулль положил локти на стол и серьезно посмотрел на меня. — Вы никак не можете посвятить меня в детали? Мои прежние журналистские импульсы дают знать о себе.

— Прошу прощения, — ответил я.