— У науки есть свои привлекательные стороны.

— Что еще вы можете рассказать о Кевине?

— Вообще-то это все. И через несколько минут начинается мой рабочий день.

— Много времени я у вас не отниму, профессор. Известно ли вам что-нибудь еще об издательских устремлениях Кевина?

— Едва у него возник этот издательский пунктик, а это случилось в конце обучения, он ни о чем ином уже не мог разговаривать. Все ребята такие.

— Какие?

— Одержимые. Мы принимаем их в колледж и называем взрослыми, но они, в сущности, остаются подростками, а подросткам свойственны навязчивые идеи.

— Чем был одержим Кевин?

— Стремлением к успеху, по-моему.

— Были ли у него какие-то четко сформировавшиеся взгляды?

— По отношению к чему?

— К искусству.

— К искусству, — повторил Шулль. — Мы снова говорим о подростковых подходах. Кевин придерживался самых примитивных взглядов, характерных для студента-второкурсника.

— Что они собой представляют?

— Полную противоположность духу наживы. Все, что продается, внушает отвращение. Обычный набор рассуждений в студенческом общежитии.

— Он говорил вам об этом?

— Моя работа состоит во вскармливании маленьких утят, а не в том, чтобы стрелять в них крупной дробью критики с перцем.

— Когда Кевин показал вам свои статьи, вы не редактировали их?

— Статьи — нет. В письменные работы, которые они делали по моему заданию, я иногда предлагал им внести кое-какие изменения.

— Как он относился к критическим замечаниям?

— Ну, вообще-то очень хорошо. Порой Кевин просил, чтобы я дал ему дополнительные указания. Думаю, он считался с моим мнением. По-моему, он больше нигде не получал поддержки.

— Вам известно, что Кевин писал обзорные статьи по искусству для «Дейли бобкет»?

— А, эти. Он очень гордился ими.

— Он показывал вам их?

— Кевин хвастался ими. Кажется, он стал доверять мне. Это, впрочем, не означало совместных выпивок; ничего, помимо учебного времени. Кевин не относился к такому типу подростков.

— Что это за тип?

— Человек такого типа, с которым хотелось бы выпить пива.

— Он говорил вам о своих псевдонимах? Шулль поднял брови:

— Какие псевдонимы? — «Правдивый Писарь», «Э. Мерфи». Он подписывал ими статьи в своем журнале фанатов и других искусствоведческих журналах.

— В самом деле? Как странно. Почему?

— Я надеялся, что вы объясните мне это, профессор.

— Бросьте вы это звание. Зовите меня Горди… Псевдонимы… По-вашему, Кевин что-то скрывал?

— Мотивации Кевина до сих пор остаются загадкой.

— Нет, о псевдонимах я ничего не знал.

— Вы говорили, что его оценки со временем понижались. Замечали ли вы какие-либо изменения в стиле его письма?

— То есть?

— Кевин перешел от простого и прямого стиля к многословному и претенциозному.

— Вот это да! — воскликнул Шулль. — Критик-то на поверку вы, а не я. — Он снял галстук, расстегнул воротник своей клетчатой рубашки. — Претенциозный? Нет, напротив. То немногое, что я отмечал в развитии Кевина, по-моему, указывало на совершенствование стиля. Большую элегантность. Но видимо, это закономерно, если вы правы в том, что Кевин был взбудоражен.